сновидениях, он не понимает их смысла, пока его не растолкует ему психоаналитик, да и тогда пациент неохотно верит в истолкование. Если он употребляет какой-то из распространенных оборотов речи, в которых зафиксирована эта символика, то он в конце концов вынужден будет признать, что его смысл полностью от него ускользает. Эта символика не зависит от различий между языками, соответствующие исследования могли бы показать, что она присутствует у всех народов и у всех она одинакова. Здесь мы имеем неоспоримый случай архаического наследия, доставшегося нам из времен возникновения и развития человеческой речи. Но можно попытаться найти и иное объяснение. Можно сказать, что все дело в существовании мысленных связей между представлениями, которые установились в ходе исторического развития речи, и эти связи повторно воспроизводятся всякий раз в ходе индивидуального речевого развития. В таком случае речь может идти о наследовании предрасположенности к определенному типу мышления, сходной с обычным унаследованием тех или иных склонностей, что, к сожалению, также ничего не прибавляет к пониманию поставленной проблемы.
Однако психоаналитическая практика вскрыла и нечто другое, что по своей значимости превосходит все добытые ранее данные. Изучая реакции на детские травмы, мы часто с удивлением обнаруживаем, что они не слишком крепко привязаны к реально пережитому опыту, а зачастую и просто от него оторваны, что больше соответствует картине филогенетически обусловленного процесса и может быть объяснено только в его рамках и его влиянием. Отношение к родителям невротического ребенка с эдиповым и кастрационным комплексами изобилует такими реакциями, которые никак не связаны с реальными переживаниями и могут быть поняты только филогенетически, как связанные с опытом прежних поколений. Стоит попытаться представить обществу в собранном виде материал, на который я здесь ссылаюсь. Его доказательная сила, на мой взгляд, достаточно велика для того, чтобы перейти к утверждению, что архаическое наследие человека не сводится к предрасположенностям, но обладает неким содержанием, несет печать смутных воспоминаний о пережитом предыдущими поколениями. Таким образом, мы сможем расширить границы и повысить значимость архаического наследия.
При ближайшем рассмотрении мы вынуждены признать, что давно ведем себя так, словно уже нет сомнений, что наличие следовых воспоминаний о чувственном опыте предков не зависит от сообщений о них или воспитания на личном примере. Когда мы говорим о существовании в народе древней традиции, формирующей народный характер, мы думаем главным образом именно о такой унаследованной традиции, а не о предании, передаваемом устно от поколения к поколению. Во всяком случае, мы подчас не можем решить, какую из двух точек зрения нам выбрать, и нам неясно, что потребует большего мужества. Наше положение усугубляется современным состоянием биологической науки, которая не желает даже слышать о наследовании приобретенных признаков. Но при всем смирении мы заявляем, что все же не можем отказаться от мыслей о таком факторе биологического развития. В обоих случаях речь идет о довольно разных вещах: там о наследуемых признаках, которые трудно уловить и описать, здесь об остаточной памяти о внешних впечатлениях, которая представляется нам более понятной. Возможно, однако, что мы должны будем представить оба эти феномена в неразрывной связи друг с другом. Если мы допустим существование остаточных воспоминаний в архаическом наследии, то сможем тем самым ликвидировать пропасть между индивидуальной и массовой психологией и трактовать поведение народов так же, как мы трактуем поведение отдельного невротика. Если допустить, что нет более убедительного доказательства существования следовых воспоминаний в архаическом наследии, чем остаточные воспоминания, выявляемые во время психоаналитических сеансов и требующие для своего объяснения ссылки на филогенез, то такое доказательство представляется нам достаточно сильным для того, чтобы считать истинным такое положение вещей. Если это не так, то мы не сможем дальше двигаться по выбранному пути ни в массовой психологии, ни в индивидуальном психоанализе. Да не покинут нас мужество и дерзость.
Но этим мы сможем достичь и другого – сузить пропасть, которая в доисторические времена возникла между людьми и животными. Если так называемые низменные инстинкты, с нашей точки зрения вполне допустимые для животных, рассматривать с самого начала в новой жизненной ситуации так, как будто обусловленное ими поведение является нам давно знакомым, – если инстинктивная жизнь животных вообще поддается какому-либо объяснению, – то вывод может быть единственным: животное в своем индивидуальном обиходе пользуется видовым опытом, то есть знанием о пережитом далекими предками. У первобытных доисторических людей дело обстояло, вероятно, так же. У людей животным инстинктам соответствует архаическое наследие, пусть даже оно обладает другим объемом и содержанием.
Подводя черту, я не колеблясь заявляю, что люди – каким-то образом – всегда знали, что некогда у них был праотец, которого они убили.
Теперь нам предстоит ответить еще на два вопроса. Во-первых, что необходимо, чтобы это воспоминание попало в архаическое наследие? Во-вторых, при каких обстоятельствах оно активируется, то есть переводится из бессознательного Оно в сознание, пусть даже в измененном и искаженном виде? Ответ на первый вопрос сформулировать легко: если событие было достаточно важным; если оно часто повторялось; если имели место оба эти условия. В случае отцеубийства выполняются оба условия. При ответе на второй вопрос надо иметь в виду существование целого ряда факторов, не все из которых осознаются – как то случается при естественном, спонтанном течении невроза. Решающее значение для пробуждения дремлющего воспоминания имеет недавнее повторение забытого события в реальности. Таким повторением явилось убийство Моисея, а позже узаконенная расправа с Христом. Таким образом, эти события являются основными причинами активации воспоминаний и не могут быть устранены из совокупности причин возникновения монотеизма. Здесь уместно вспомнить слова великого поэта:
Was unsterblich im Gesang soll leben,
Muss im Leben untergehen[227].
И наконец, еще один психологический аргумент. Традиция, существующая исключительно в форме устных преданий и основанная на сообщении каких-то сведений, не обладает принудительным характером религиозного феномена. Предания слушают, обсуждают, оценивают и, в конце концов, отвергают, как и прочие поступившие извне сообщения. Содержание предания никогда не освобождается от пут логического мышления. Содержание должно быть сначала вытеснено в подсознание и побыть там какое-то время, чтобы по возвращении оказать воздействие, приводящее в движение массы людей, каковое мы с удивлением наблюдаем, не понимая его причины. Приведенные рассуждения, на мой взгляд, достаточно весомы для того, чтобы заставить нас поверить в то, что все происходило именно так или почти так.
Вторая часть
Резюме и выводы
Данная часть этого исследования не может быть представлена читателям без предварительных разъяснений и извинений. Она представляет собой не что иное,
