им восхищалась, безуспешно пытаясь повторить. Много ли на всем свете, кроме Хельгисона, отыскалось бы бойцов, сумевших его отразить. В этот последний миг в широко распахнутых, глядящих в холодное, безжалостное, прежде такое любимое лицо, глазах поляницы появился, нет, не страх, бояться она разучилась, а растерянность. Вместо того, чтобы отпрянуть или попытаться закрыться, она подалась вперед:
— Мстиславич, послушай, погоди! Мне сказать тебе надо! — её голос звучал отчаянно и тонко, совсем по-девчоночьи. — Я ребенка твоего под сердцем ношу!
Во взгляде дедославского княжича что-то изменилось, рука дрогнула. Направленный в грудь меч не остановил своего движения, это было невозможно, но пошел чуть ниже, разрубив кольчугу и глубоко войдя в плоть. Почему в этот миг не обрушился мир?
Битва, вероятно, продолжалась, ратники большого полка рубили викингов, сражались с конницей полки правой и левой руки, солнце, перевалив через полудень, начало клониться к закатному краю небес. Для Войнега это больше не имело значения. У него на руках умирало взлелеянное с малых лет любимое дитя, и он ничего не мог сделать, чтобы облегчить его страдания. Он даже не имел сил, чтобы отомстить.
Впрочем, святое оружие мести нашло верную руку. На пути Мстиславича встал не Хельгисон, не Неждан, а юный урман Инвар, который страстно желал продолжить прерванный в Тешилове поединок. Ратьша вызов принял, но сражался не лучше Инвара, когда тот о предательстве Войнеги узнал. Обычное презрительное безразличие на холеном лице приобрело оттенок усталой обреченности. Не разглядевший вовремя знаков судьбы княжич понимал, что нынешнее деяние отринуло от него удачу и милость богов, и потому даже меч, вонзившийся в его грудь, встретил с бесстрастной усмешкой, медленно осев на землю рядом с Войнегой. Так они и лежали, предназначенные друг другу богами и судьбой, но не сумевшие отыскать своего счастья ни в этом мире, ни в мире ином.
Рустам и Сохраб
Эту битву Неждан запомнил от первого до последнего мгновения. Первопредок волк, прежде поглощавший его сознание в обмен на силу и ярость, никак себя не проявлял. Чему удивляться? Сам отрёкся от родства. Хазарская стрела, уничтожившая родовой знак на плече, только довершила дело. Ничего, хватит ему и материнской родни, воспоминания о которой, спасибо хану Азамату, подарили ему дядька Нежиловец и другие новгородцы. На берегах озера Нево и моря варяжского люди до сих пор добрым словом поминали его деда, боярина Неждана.
Нежданно-негаданно налетал его сокол-корабль на пестрые драккары алчущих грабежа северных разбойников, охраняя покой жителей прибрежных городов и сел. Не давал воевода спуску супостатам и когда по повелению княгини Ольги поставил со своими людьми на излучине Итиля крепость, названную по месту расположения Угличем. Один лишь раз, сберегая счастье любимой дочери, поверил сыну вражьей земли… Теперь настало время возмужавшему внуку вершить возмездие за деда и мать, припоминать поганым горькую судьбу Всеславы-княжны.
Подобно другим вершникам, Неждан едва дождался сигнала к атаке. Как воевода и тысяцкий он, конечно, понимал, что, придерживая до поры до времени полки правой и левой руки, Святослав поступает более чем разумно. Превосходящая их в два, если не в три раза хазарская, аланская и огузская конница, которая при лобовом столкновении просто разметала бы русских и печенежских вершников по степи, израсходовала в безуспешной попытке расстроить ряды большого полка ударную силу и сделалась уязвимой. Вот только у Неждана гридня и атамана вольной ватаги Соловья сил не хватало глядеть, как товарищей, с которыми делил все тяготы лесного братства, пронзают хазарские копья, как копыта борзых коней разбивают червленые щиты и ломают ребра, как жирная плодородная земля засевается людскими костями, орошается кровью.
Ну, погодите, поганые! Вместе с трубным сигналом взвился на дыбы, гарцуя боком перед строем, долгогривый Серко, и хищно раздул ноздри, прижимая уши к голове, серый Кум, и плащ затрепетал у Неждана за спиной, точно соколиные крылья, и продолжением плаща с места тронулись все его сотни. И был миг полета, подобный прыжку с обрыва в омут или спуску с крутого обледенелого косогора, удар столкновения, и меч привычно заплясал в руке, перекраивая ткань бытия.
— Куда торопишься, разбойничек! — улыбнулся ему светлейший, которого Неждан на этот раз не грудью, а щитом вовремя прикрыл от хазарской сулицы.
— Эй, Незнамов, нас-то подожди! — обиженно басил запутавшийся в упряжи и едва не лишившийся из-за этого головы Сорока.
— Во, чешет! — изо всех сил пытаясь не отстать от удалого воеводы, простонал Чурила. — Вроде крылья соловьиные, а несется как стриж.
— Все лучше, нежели волком по земле рыскать! — отпустив поводья и занося для удара меч, заметил Хеймо, намекая на отвергнутое Незнамовым сыном родство.
— Эй, тысяцкий! — из самой гущи пешей свалки рокотал Икмор. — Какой у тебя по счету? Я на сороковом сбился, счет дальше забыл.
Разрубая дамасские панцири и кольчуги, размыкая пластины ламиляра, снося вражьи головы, Неждан внимательно вглядывался в лицо каждого, с кем доводилось скрестить меч. А вдруг из-под высокого шлема блеснут знакомые, но так и не ставшие родными ореховые глаза. Ох, правы были древние, когда с чужаком, а тем более с таким, с которым, возможно, придется договариваться при помощи меча, не то, что хлеба под одной крышей не преломляли, этот-то обычай блюли и поныне, избегали словом перемолвиться. Мудрость предков завещана от богов, и она незыблема. Что говорить, в незнамом чуженине куда проще не увидеть человека. Вообразишь себе, что узорчатый щит и тяжелый доспех скрывают злобного выползня из иного мира, тлетворное порождение нави, и меч сам летит куда надо, и в голову не лезут дурные, пагубные мысли о том, что у того, кого ты превращаешь в волчью сыть, остались дома жена и малые дети. Но что делать тому, в жилах которого вперемешку с родной славянской течет ненавистная хазарская кровь?
Оказавшись зажатой между большим полком и полками правой и левой руки, хазарская конница отчаянно стремилась прорвать сжимавшееся все туже полукольцо, но русские дружины под водительством светлейшего стояли насмерть. Стоило ли удивляться. Не первый год ратники, охранявшие рубежи родной земли, встречались в степи с охочими до рабов хазарскими отрядами, перенимали их ухватку, обогащая теми знаниями, которые от дедов усвоили, приспосабливая дедовские приемы для конной схватки.
На левом крыле у печенегов и булгар дела обстояли намного хуже. Неутомимые в разведке и преследовании, но обычно предпочитающие уклоняться от ближнего боя, степняки едва выдерживали натиск бронированной хазарской конницы, неся тяжелые потери. Особенно несладко им пришлось, когда царь Иосиф вывел на поле еще и пехоту. Почувствовавшие вместе с подкреплением прилив новых
