с удовольствием побыл часок в одиночестве, чтобы создать некоторую дистанцию, но при мысли, что речь не о часе, а о двенадцатой части того времени, какое я еще мог провести с Хелен, это казалось мне совершенно невозможным. Раньше, в спокойные годы, я порой забавы ради размышлял о том, что бы стал делать, если бы знал, что жить мне осталось всего месяц. К четкому выводу я ни разу прийти не смог. Все, что, как я полагал, надо сделать, в некой странной полярности было одновременно и тем, чего ни под каким видом делать нельзя, – вот так и сейчас. Вместо того чтобы заключить день в объятия, целиком открыться ему навстречу и всеми чувствами принять в себя Хелен, я ходил из угла в угол с горячим желанием именно так и поступить, но притом с большой осторожностью, будто был из стекла, и с Хелен, видимо, обстояло точно так же. Мы оба страдали и оба топорщились колючками и углами, лишь в сумерках страх потерять друг друга подступил настолько близко, что мы вдруг опять признали один другого.
В семь часов раздался звонок в дверь. Я вздрогнул. Для меня звонок означал полицию. «Кто это может быть?» – прошептал я.
«Давай посидим тихонько, подождем, – сказала Хелен. – Наверно, кто-то из знакомых. Если я не отвечу, он уйдет».
Звонок повторился. Потом кто-то энергично застучал в дверь. «Иди в спальню», – прошептала Хелен.
«Кто это?»
«Не знаю. Иди в спальню. Я его сплавлю. Лучше не привлекать внимания соседей».
Она подтолкнула меня к двери. Я быстро огляделся, не осталось ли в комнате чего-нибудь моего. Потом прошел в спальню. Услышал, как Хелен спросила: «Кто там?» – и как ей ответил мужской голос. Потом Хелен сказала: «Ты? Что случилось?» Я закрыл дверь. В квартире был второй выход, через кухню, но до него не добраться, меня наверняка увидят. Оставалось только одно – спрятаться в просторном стенном шкафу, где висели платья Хелен. Собственно, это был не шкаф, а большая ниша, снабженная дверцей. Воздуху там вполне достаточно.
Я слышал, как посетитель прошел вместе с Хелен в гостиную. Я узнал его голос. Брат Хелен, Георг, который упрятал меня в концлагерь.
Я бросил взгляд на туалетный столик Хелен. Единственное, что можно использовать как оружие, – нож для бумаг, с нефритовой рукояткой, больше ничего нет. Не раздумывая, я сунул нож в карман и вернулся в шкаф. Само собой, если он меня обнаружит, я буду сопротивляться, другого выхода у меня нет, только убить его и попробовать скрыться.
«Телефон? – послышался голос Хелен. – Я не слыхала. Спала. Что случилось-то?»
В большой опасности всегда бывает миг, когда ты весь настолько напряжен, что, кажется, достаточно искры – и вспыхнешь, как трут. В этот миг становишься почти ясновидцем, так быстро думаешь сразу обо всем. Прежде чем Георг ответил, я уже смекнул, что про меня он ничего не знает.
«Я звонил несколько раз, – сказал он. – Никто не отвечал. Прислуга тоже. Мы подумали, что-то случилось. Почему ты не открывала?»
«Спала, – спокойно ответила Хелен. – Потому и телефон отключила. У меня болит голова, до сих пор. Ты меня разбудил».
«Болит голова?»
«Да. И сейчас сильнее прежнего. Я приняла две таблетки. И теперь должна спать, тогда все пройдет».
«Снотворное?»
«Таблетки от головной боли. Уходи, Георг. Мне надо поспать».
«Таблетки – это чепуха, – сказал Георг. – Одевайся, пойдем гулять. На улице чудесно. Свежий воздух лучше любых таблеток».
«Я их уже приняла и должна поспать. Не хочу я слоняться по улице».
Разговор продолжался еще некоторое время. Георг хотел зайти за Хелен попозже, но она не согласилась. Он спросил, есть ли у нее продукты. Да, есть, вполне достаточно. Где прислуга? Она отпустила ее, вечером та вернется и приготовит ужин.
«Значит, все в порядке?» – спросил Георг.
«А что должно быть не в порядке?»
«Да это я так! В голову часто приходят никчемные мысли. В конце концов…»
«Что – в конце концов?» – резко спросила Хелен.
«Ну, в ту пору…»
«Что – в ту пору?»
«Ты права, – сказал Георг. – К чему говорить об этом? Раз все в порядке, то, стало быть, в порядке. Я, в конце концов, твой брат, ну и иной раз…»
«Да».
«Что?»
«Ты мой брат».
«Хорошо бы, ты уразумела это как следует. Я желаю тебе добра!»
«Да-да, – нетерпеливо обронила Хелен. – Ты мне уже не раз объяснял».
«Что с тобой сегодня? Обычно ты другая».
«Да?»
«Благоразумнее, я имею в виду. Если опять начнется старая песня…»
«Ничего не начнется. У меня болит голова, вот и все! И я терпеть не могу, когда меня контролируют».
«Никто тебя не контролирует! Я просто беспокоюсь о тебе».
«Не беспокойся. Со мной все хорошо».
«Ты всегда так говоришь. В ту пору…»
«Об этом мы говорить не будем», – отрезала Хелен.
«Конечно! Я уж точно не буду. Ты была у врача?»
«Да», – помедлив, сказала Хелен.
«Что он говорит?»
«Ничего».
«Он наверняка что-то говорил».
«Сказал, что мне надо отдыхать, – раздраженно ответила Хелен. – Спать, когда я устаю и у меня болит голова, не вступать в споры и не спрашивать, согласуется ли это с моими обязанностями соотечественницы и гражданки достославного Тысячелетнего рейха».
«Он так говорил?»
«Нет, этого он не говорил, – громко и быстро сказала Хелен. – Это я сама добавила! Он только сказал, чтобы я без нужды не волновалась! То есть никаких преступлений он не совершал и в концлагерь его отправлять незачем. Он честный сторонник правительства. Достаточно?»
Георг что-то пробормотал. Я предположил, что он собирается уходить, а поскольку усвоил, что это момент рискованный, так как может случиться непредвиденное, то плотнее закрыл дверцу шкафа, оставив лишь маленькую щелочку. И сразу же услышал, как он вошел в спальню. Его тень скользнула по узенькой полоске света, он прошел в ванную. Мне показалось, Хелен тоже вошла, но я ее не видел. Я совсем закрыл шкаф и стоял теперь в полной темноте среди платьев Хелен, крепко сжимая нож для бумаги.
Я понимал, что Георг меня не обнаружил и что из ванной он, наверно, вернется в гостиную и попрощается, но тем не менее горло у меня перехватило, и одновременно я облился потом. Страх перед неизвестным совсем не то, что страх перед чем-то знакомым. Неизвестное может показаться опасным, но по причине его неопределенности страх можно обуздать дисциплиной и даже уловками. А вот когда знаешь, что́ предстоит, от дисциплины и психологических кульбитов толку мало. Первый страх я знал еще до того, как
