Небо заволакивали облака, и солнечные лучи, проходя сквозь сгустившиеся пары, не были знойны, таким образом, жара не очень давала себя чувствовать, однако из-за все возраставшей неровности почвы продвигаться было все труднее и труднее. Там и сям начали попадаться холмики, поросшие молодыми зелеными камедными деревьями. Дальше потянулись высокие холмы. Это уже были отроги Альп. Отсюда дорога все время шла в гору. Это особенно заметно было по усилиям быков. Их ярмо скрипело под тяжестью громоздкого фургона, они громко пыхтели, и мускулы их ног так туго напрягались, что казалось, вот-вот лопнут. Фургон трещал при неожиданных толчках, которых не удавалось избежать, несмотря на всю ловкость, с которой правил Айртон. Путешественницы относились ко всему этому весело.
Джон Манглс с двумя матросами, обследуя путь, ехал несколько впереди. Они отыскивали среди неровностей почвы наиболее удобный проезд, точнее говоря, фарватер, ибо продвижение фургона вперед похоже было на движение корабля, плывущего по бурному морю между рифами.
Задача была трудной, а подчас даже опасной. Порой Вильсон прокладывал топором дорогу среди густой чащи кустарников. Глинистая и влажная почва словно ускользала из-под их ног. Путь удлиняли частые объезды непреодолимых препятствий; высоких гранитных скал, глубоких оврагов, не внушающих доверия лагун. Поэтому в течение целого дня едва прошли полградуса долготы.
Вечером расположились лагерем у подошвы Альп, на берегу горной речки Кобонгра, в маленькой долине, поросшей кустарником футов четырех вышины, со светло-красными листьями.
— Нелегко будет перевалить через эти горы, — проговорил Гленарван, глядя на горную цепь, очертания которой уже начинали теряться в надвигавшейся вечерней мгле. — Альпы! Одно название уже заставляет призадуматься.
— Не надо понимать буквально, дорогой Гленарван, — отозвался Паганель. — Не воображайте, что вам предстоит пересечь всю Швейцарию. В Австралии есть Пиренеи, Альпы, Голубые горы, как в Европе, но все это в миниатюре. Это свидетельствует только о скудости фантазии географа или о бедности нашего словаря собственных имен.
— Итак, значит, эти Австралийские Альпы… — начала Элен.
— Игрушечные горы, — ответил Паганель. — Мы не заметим, как переберемся через них.
— Говорите только за себя! — сказал майор. — Лишь рассеянный человек может перевалить через горную цепь и не заметить этого.
— Рассеянный! — воскликнул географ. — Нет, я больше» уже не рассеянный. Пусть это подтвердят наши дамы. Разве с тех пор, как я ступил на этот материк, я не сдержал слова? Бывал ли я хоть раз рассеян? Можно ли упрекнуть меня в каком-нибудь промахе?
— Ни в одном, господин Паганель! — заявила Мери Грант.
— Вы само совершенство! Даже чересчур совершенны! — смеясь, добавила Элен. — Ваша рассеянность была вам к лицу.
— Не правда ли, ведь если у меня не будет ни одного недостатка, то я стану заурядным человеком! — отозвался Паганель. — Надеюсь, что в ближайшем будущем я сделаю какой-нибудь крупный промах, который всех насмешит. Знаете, когда я ни в чем не ошибаюсь, то мне кажется, что я изменяю своему призванию.
На следующий день, 9 января, вопреки утверждениям простодушного географа, маленький отряд с большими трудностями совершил переход через Альпы. Приходилось идти на авось, через узкие глубокие ущелья, которые могли завести в тупик.
Айртон оказался бы в очень затруднительном положении, если бы после часа тяжелого пути по горной тропе перед ними неожиданно не возник жалкий кабачок.
— Не думаю, чтобы кабачок в подобном месте давал бы большой доход хозяину! — воскликнул Паганель. — Кому он тут нужен?
— Да хотя бы нам, здесь мы получим сведения о дальнейшем пути, в которых мы очень нуждаемся, — отозвался Гленарван. — Войдем!
Гленарван, сопровождаемый Айртоном, вошел в кабачок. Хозяин производил впечатление человека грубого, с неприветливой, отталкивающей физиономией, свидетельствующей о том, что он сам являлся главным потребителем джина, бренди и виски своего кабачка. Обычно его единственными посетителями были путешествующие скваттеры и пастухи, перегоняющие стада.
На задаваемые вопросы кабатчик отвечал очень неохотно, тем не менее благодаря его указаниям Айртон смог ориентироваться и сообразить, по какой дороге следует идти.
Гленарван отблагодарил кабатчика за его советы несколькими кронами и собирался уже уходить, как вдруг заметил наклеенное на стене объявление колониальной полиции о бегстве каторжников из Пертской тюрьмы и о награде за выдачу Бена Джойса: сто фунтов стерлингов.
— Несомненно, этот негодяй заслуживает виселицы, — сказал Гленарван боцману, прочитав объявление.
— Для этого нужно сначала поймать его! — отозвался Айртон. — Сто фунтов стерлингов — денежки немалые! Он не стоит их.
— Да и кабатчик не внушает доверия, хотя у него висит это объявление полиции, — добавил Гленарван.
— Это верно, — промолвил Айртон.
Гленарван и боцман вернулись к фургону. Отсюда отряд направился к тому месту, где дорога по направлению к Люкноускому перевалу уходила в узкий, извилистый проход, пересекавший горную щель. Начался трудный подъем. Не раз приходилось путешественницам выходить из фургона, а их спутникам — спешиваться. То приходилось поддерживать тяжелую колымагу, то подталкивать ее, то удерживать на опасных спусках, то распрягать быков на крутых поворотах, то подкладывать клинья под колеса, когда фургон катился назад. Не раз Айртон должен был прибегать к помощи лошадей, и без того утомленных подъемом.
Была ли тут виной чрезвычайная усталость или что-либо другое, но в этот день пала одна лошадь. Она вдруг рухнула, хотя ничто не указывало на возможность подобного несчастного случая. Это была лошадь Мюльреди, и когда он хотел заставить ее встать, то оказалось, что конь издох.
Айртон подошел к лежавшей на земле лошади, но, видимо, никак не мог понять причину этой внезапной смерти.
— По всей вероятности, у лошади лопнул какой-нибудь сосуд, — предположил Гленарван.
— Очевидно, — отозвался Айртон.
— Садитесь на мою лошадь, Мюльреди, — сказал Гленарван матросу, — а я сяду в фургон, к жене.
Мюльреди повиновался, и маленький отряд, оставив труп животного в пищу воронам, продолжал утомительный подъем.
Цепь Австралийских Альп не очень широка, и ширина подножия хребта не превышает восьми миль. Следовательно, если дорога, выбранная Айртоном, действительно вела к восточному склону, то двумя сутками позже маленький отряд должен был бы оказаться уже по ту сторону хребта, а там до самого моря шла совершенно гладкая дорога.
