Читаем без скачивания Рубикон - Наталья Султан-Гирей

Ознакомившись с набросками карт, Марк Агриппа взялся за это дело сам. Сперва подготовил несколько отрядов землемеров. Старые центурионы обучили их мерять путь четким маршевым шагом. Тысяча таких шагов почти безошибочно составляла римскую милю. А на далеких окраинах, где сквозь галльские и германские чащобы и заболоченные низины ни конному не проехать, ни пешему не пройти, консуляр Марк Агриппа повелел землемерам путешествовать в обход, а потом, измерив кривизну пути, высчитывать прямое расстояние.

Каждый день на Марсово поле к портику, посвященному Марсу Италийскому, прибывали гонцы с расчетами землемеров и набросками их чертежей. Лучшие питомцы одноглазого Кануция, которых консуляр Марк Агриппа собрал под свое крыло из всех центурий и легионов, сводили эти наброски в стройную систему.

По воле Агриппы все расстояния на будущей карте мира наносились уменьшенными в одно и то же число раз.

Глубинная стенка портика была разделена строго надвое. На левой половине художники выкладывали мозаикой общую карту римских владений и варварских стран. Луга обозначалась яркой веселой зеленью, нагорья — легкой желтизной, моря — глубокой синью, а реки — нежно-голубым, горы — темно-коричневым, и чем выше, тем темнее. Недорогие самоцветы отмечали города, а яркие бусины — селения.

Правая часть стены предназначалась для отдельной карты Италии. Тут Агриппа требовал еще большей точности, и как только минет пора весенних бурь, собирался сам объехать на небольшой биреме весь полуостров от Лигурии, граничащей с Галлией Аквитанской, до устья Падуса, текущего к Адриатике, и собственноручно вычертить изгиб каждой бухточки и каждого мыска.

Для начала в самом сердце Марсова поля, точно в его середине, вбили столбик нулевой мили. На нем сам триумвир начертил круглый нолик, обозначив, что с этого столбика пойдет отсчет всех расстояний. Но за ночь молодые легионеры пририсовали к нолику ручки, ножки и прочие части тела, а в середине кружка поставили две точечки глаз, черточки носа и рта. кто-то даже приделал нолику уши.

Увидя такое художество, Агриппа велел восстановить нолик в его первозданном виде и охранять как священное начало всех дорог, ведущих из Рима, и радостный конец всех путей, приводящих обратно к родному очагу. Но разыскивать озорников не стал. Коротко объяснил солдатам, как важно наконец создать точную карту всех земель, завоеванных ими, их отцами и дедами.

Провинившиеся шутники оценили доброту Непобедимого и на учениях превзошли самих себя и в рубке мечом, и в быстроте построения.

X

Однажды утром, прислуживая за трапезой своему Каю, Лелия едва слышно шепнула:

— Боги благословили наш брак.

— Что? — Агриппа поперхнулся. От изумления ч неожиданности он не понял, полагал, что

долгожданные слова почудились ему.

— Боги благословили наш брак, — твердо и отчетливо выговорила Лелия.

— Ты... Ты не заблуждаешься? — Он все еще не мог поверить.

— Твое дитя уже вторую Луну живет во мне.

— Ты... — Агриппа схватил ее руки и осыпал поцелуями. — Береги себя, больше ничем не обижу. Родишь сына, все прощу.

Лелия с грустным удивлением посмотрела на него. Что же, собственно, собирался прощать ей ее строгий Кай? Ее детское увлечение Октавианом, ее тайные заботы о проскрибированном отце? Но отец уже второй год в могиле, а Октавиан... Ни она ему не нужна, ни он ей. На празднике у Мецената триумвир даже не подошел к ней, хотя по старой традиции жену друга-побратима следовало бы приветствовать, как любимую сестру.

Лелия слегка коснулась губами волос мужа. Агриппа широко улыбнулся и впервые за свою брачную жизнь ласково чмокнул ее в щеку.

— Береги себя! — Он стремительно прошелся по комнате. — Я думаю, тебе в имении спокойней будет. С тобой поедет опытный греческий врач. — Он снова взял ее за руку. — Только чтоб сын. Прости меня, но я так счастлив, я пойду скажу Октавиану, он тоже обрадуется. У него дочь, у меня будет сын, мы поженим

Лелия с горечью посмотрела ему вслед. Ее жизненное назначение — рожать сыновей Марку Агриппе, вне этого ее существование бессмысленно и не имеет ни малейшей цены для ее супруга. Она устало спустилась на скамью. Но это будет не только его сын, маленький пицен, толстый и прожорливый, это и ее дитя. Ее дитя, ее душа, ее кровь и плоть... Душа ее близких оживет в этом крошечном создании. Она терпеливо, как садовник, ухаживающий за редкостным цветком, вырастит эту душу мудрой и сильной. Лелия приложила руку к своему лону. Невидимый, еще неощутимый, он жил...

А Марк Агриппа почти бежал по улицам, с трудом сдерживался, чтобы не смеяться и не прыгать через плиты мостовой, как мальчишка.

У дворца триумвиров оттолкнул часового и, влетев в сад, громко свистнул под окнами Октавии. Сестра императора испуганно выглянула.

— Ты? Что случилось? Вижу, радость, так и сияешь.

— Скажи ему, пусть выйдет сейчас же.

В ожидании друга Агриппа начал ходить крупными шагами, потом постарался умерить свой восторг и, строго следя за собой, прошелся по аллее размеренным маршевым шагом. Когда подходил к дверям, увидел заспанного Октавиана, обнял и расцеловал в обе щеки.

— У меня будет сын! Понимаешь, сын!

— Я рад за тебя, — вежливо, но без особого восторга поздравил Октавиан. — Теперь ты влюбишься в Лелию, а если и нет, то, во всяком случае, прошу тебя, обращайся с ней по-человечески, уже всякие разговоры пошли, что из-за меня ты тиранишь жену.

— Все ерунда. — Агриппа нахмурился. — Лезут не в свои дела. А обращаться я с ней никак не буду, отправлю в имение, там и воздух лучше, и пища здоровей, а подрастет малыш, привезу в Рим. Вот радость какая, у меня сын! — Он схватил

Октавиана за руки и закружил по траве. — Знаешь что! Едем горы! Чудо покажу! На весь день едем! Вели седлать коней!

XI

Кони бежали мелкой рысцой. Уже остались позади и Семи Холмов, и Транстиберия. Начались горы. Дорога становилась все круче. Агриппа спрыгнул с седла, снял с коня своего повелителя и крикнул охране:

— Тут где-нибудь подождите. Заночуем в горах, завтра к полудню лошадей приготовьте. Пошли пешком, карино. Верхом только коней измучим, а на ослах нам непристойно.

Тропка бежала мимо лавровой рощи, пахло цветущим лавром, и его темно-красные соцветия, точно огоньки, мелькали в темной зелени.

— Ты знаешь, — вдруг сказал Октавиан, — лавровое деревцо было девушкой, но она отвергла любовь Аполлона и он превратил ее вот в такой кустик. А я не стал бы мстить за то, что меня не любят. Матрона Ливия терпеть меня не может, но мы оба мило улыбаемся.

— Так она отвергла твою любовь, что ли? — насмешливо спросил Агриппа. — И ты молча гаснешь от неразделенной страсти?

— Будет тебе. — Октавиан с трудом перевел дыхание. — Ты же знаешь, что у меня с ней полная взаимность. Просто не портим друг другу жизнь ненужными оскорблениями.

Лавровая роща осталась внизу. Они шли горным лесом. Ноги скользили по опавшей хвое, и от воздуха, напоенного крепким ароматом разогретой солнцем смолы, кружилась голова.

Октавиан сделал еще несколько шагов и беспомощно прислонился к сосне. Губы его посинели. Агриппа растерянно оглянулся.

— Дальше начнутся нагие скалы, и мое чудо там. Тащить тебя на руках я не могу — потеряю равновесие. Садись на спину. На осле императору ехать непристойно, а на своем полководце можно.

— А разве осел прошел бы здесь?

—  Прошел бы. На этих длинноухих малютках любой груз через горы переваливают.

Пояс нагих скал оказался еще круче. Октавиан зажмурился и крепче обхватил своего носильщика.

— Не цепляйся так, — остановил Агриппа, — задушишь, и не дрожи, как подстреленный заяц. Ну вот, еще немного... Слезай.

Держась за руки, они стояли на вершине. Холодный ветер дул им в лицо. Октавиан на миг прикрыл глаза рукой, потом отвел руки и радостно вскрикнул. Вдали, вся в солнечных бликах, мерцала яркая синь Адриатики, но, когда обернешься, сквозь дымку легких облачков светилась нежная, чуть зеленоватая голубизна Тирренского моря.

— Италия у ног твоих, — медленно, с несвойственной ему торжественностью проговорил Агриппа. —  И она твоя! Я завоевал для тебя землю и сердца людей. И клянусь Менрвой Пряхой и Марсом Копьем Огневым, скоро весь мир ляжет у твоих ног! —  Агриппа внезапно рухнул на колени и обнял ноги своего божка. — Но я хочу награды — не малой награды, мое юное божество, и ты клянись!

— Проси, —  чуть слышно выдохнул Октавиан.

Он был больше испуган необычностью всего, чем обрадован обещанием бросить к его ногам весь мир.

— Клянись мне, — Агриппа поднялся с колен, — когда мы умрем, нашу власть унаследует мой сын! Клянись!

— Если он женится на моей дочери!

— Конечно! Это я и сам не прочь, лет через десять-пятнадцать — еще развалиной не буду. — Он раскатисто рассмеялся.