Говорят, мы должны выдерживать. Хорошо, но скольоже времени? Десять или двенадцать лет? Какие же шансы у нас есть на это? Если мы в два года из 60.000 числа уменьшились до его трети, то во что же обратится это число в несколько лет? Для меня ясно, что, соглашаясь выдерживать, мы принуждены будем сдаться. Лучше же, пока этого еще нет, воспользуемся тем, что подсказывает нам наш рассудок. Я лично могу выдерживать, но я не могу же думать о себе. Есть еще некоторая возможность заботиться о женщинах и детях, она является с того момента, как мы подпишем предлагаемые условия. А если сдадимся? Кто же о них будет заботиться?Англичане?! Продолжая войну мы не сможем уже спасти их, да и ничего не сможем сделать. Нельзя будет даже послать людей просить в Европе денежной помощи, помочь нам в востановлении наших разоренных жилищ и поднятия благосостояния нашего народа.
Три дороги лежат перед нами. Мы должны неизбежно придти к какому либо решению. Продолжение войны - первый путь. Я лично того мнения, что он не приведет нас к хорошему результату. Что касаетс яостальных путей, то один из них - сдача без условий - конечно, приятнее. Если народ захочет, то следует это сделать. Но тогда уже нам нельзя сказать ни слова по поводу того, что будет делать наш неприятель. Но все-таки я думаю, что мы должны руководствоваться желанием народа.
Лично я думаю, что следует принять нае предложение. Я не хочу этим сказать, что условия его хороши, но все же оно освобождает нас из ужасного. затруднительного положения.
Заседание было прервано и снова возобновилось в 2 ч. 12 м. пополудни.
Генерал Мюллер (Боксбург) говорит, что его бюргеы послали его отстаивать независимость. Одна часть бюргеров дала ему полномочие поступать по своему усмотрению, другая - велела стоять за независимость и стараться добиться сношений с депутацией. Что касается продолжения войны, то он уже давно сказал своим бюргерам, что с одним оружием, без веры в Бога, это немыслимо. Если он теперь вернется к своим бюргерам с сообщением, что ничего не может сказать на счет депутации, и что предложение англичан принято, то это поведет к большим распрям. Что касается его лично, то он не может думать о сдаче. Но, принимая во внимание все, что он слышал от генерала Бота и других, для него стало ясно, что война не может продолжаться. Он не в состоянии сражаться один. Нельзя ли, все-таки, сплотиться всем вместе в вере в бога? Он указывает на то, что является представителем наибеднейшего населения и что 3.000.000 фунтов стерлингов далеко не достаточны для тех, которые не могут сами себя поддержать. Он спрашивает также, нельзя ли принести Богу какой-нибудь обет, и заканчивает тем, что не может подать голоса за предложение.
Генерал Смутс. Я не вмешивался до сих пор в разговор, хотя мнения мои уже известны моему правительству. Мы дошли до очень темного пункта в истории развития войны; для меня особенно темно и печально, потому что я был одним из тех, которые будучи членами Южно-Африканского правительства начали войну с Англией. Но человек не должен отступать перед последствиями своих поступков, и мы должны в случаях, подобных настоящему, отложить в сторону все личные соображения и решать дело с точки зрения всего народа. Великий момент наступил для нас, может быть даже последний, когда мы собрались здесь, как свободный народ и свободное правительство. Постараемся же в данный момент подняться на должную высоту и придти к конечному решению, за которое потомки африканского нарда будут нас благословлять, а не проклинать.
Огромной опсностью для этого собрания является то, что оно должно придти к решению только с военной точки зрения. Почти все уполномоченные здесь являются офицерами, которые не знают страха, никогда его не знали и никогда не побоятся огромных сил неприятеля и готовы отдать последнюю каплю крови за свой народ. Если же мы станем рассматривать вопрос только с военной точки зрения, тогда я должен признать, что мы, конечно, можем продолжать войну. Мы все еще не побеждены в военном отношении, у нас около 18,000 человек находится под ружьем, ветеранов, с которыми можно идти куда угодно. Наше дело. как военное, мы можем еще продолжать.
Но нам приходится здесь рассуждать не как военной силе, а как народу; наше дело не есть военное дело, а дело свободного народа. Никто не является здесь представителем своего отряда; каждый, здесь присутствующий, есть представитель своего народа, не только части его, оставшейся в лагере, но и той части, которая уже покоится в земле, и той, которая будет существовать после нас. Мы являемся представителями не только самих себя, но и тысяч, которые принесли последнюю жертву своему народу - пленных, рассеяных по всему свету, - представителями женщин и детей, тысячами умиравших в концентрационных лагерях неприятеля; мы являемся уполномоченными за кровь и слезы всего народа. Они взывают к нам из темниц, лагерей, могил, полей битв и из мрака будущего, умоляя нас постараться избегнуть всех путей, ведущих к искоренению африканского народа!
Но мы не бесцельно вели борьбу, мы сражались не для того, чтобы быть убитыми, мы боролись исключительно за свою независимость и готовы были принести в жертву все за нашу независимость. Все, кроме одного - нашего народа. Нельзя отдать за независимость существование целого народа. И когда мы убедились, что, говоря человеческим языком, нет более шансов сохранить независимость обеих республик, тогда нам стал ясен наш долг прекратить борьбу для того, чтобы не только народ, но и всю его будущность не принести в жертву идее, которая не могла быть осуществлена.
Есть ли благоразумная возможность сохранить нашу независимость? Мы сражались беспрерывно уже в течение трех лет. Нисколько не преувеличивая, мы можем сказать, что мы напрягли все наши силы и употребили все средства для исполнения наших заветных желаний. Мы отдали тысячи жизней, мы отдали все наши земные блага; наша родная страна превращена в бесконечную пустыню; более 20,000 женщин и детей умерло в неприятельских лагерях. И что же? Приблизило ли это нас к независмости? Напротив, мы все далее от нее отодвигаемся. И чем далее мы пойдем в этом направлении, тем большая пропасть окажется между нами и тою целью, с какою мы ведем борьбу. Способ ведения войны неприятелем довел нас до полного разорения, вследствие которого исчезает всякая физическая возможность вести войну далее. Так как ни откуда никакого спасения нет, то гибель наша неизбежна.
Когда год тому назад от имени правительства было сообщено о нашем положении президенту Крюгеру в Европу, то он ответил нам, что, принимая во внимание настроение Капской колонии и чувства всех европейских народов, мы должны продолжать войну далее до последнего изнеможения.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
