а вытянув шею и осторожно посмотрев вниз – увидеть белую пену бурунов на границах стремительных волновых фронтов. Как будто Унимо смотрел на бурю через стекло, находясь при этом в самом её сердце.
Мысли о том, как и зачем он вдруг оказался в небе на спине огромной птицы, если совсем недавно был на маяке с Форином, казались далёкими и несущественными, поэтому обрывались, словно прогнившие плетения старой рыбацкой сети. В какой-то момент Унимо почувствовал даже восторг от невозможности и великолепия происходящего: редко кто из людей, наблюдая за птицами, вольно парящими в небе, хоть раз не мечтал оказаться на их месте – но все попытки нарушить притяжение земли только убеждали людей в том, что их предназначение – ходить по лугам и полям, прятаться в лесах, даже взбираться в горы и перемещаться по водам, преодолевая риски и трудности, а если когда-нибудь люди и научатся летать (думал как-то Унимо, наблюдая за весенними ласточками над крышами старого Тар-Кахола) – они никогда всё-таки не смогут чувствовать то же, что птицы, для которых мир состоит из неба и украшающей его тонкой полоски земли.
В какой-то момент птица повернула влево и описала широкий круг – так, что Унимо смог увидеть свет маяка, не поворачивая головы, затем чуть снизилась, как будто двигаясь по спирали. На одном из таких витков Нимо стал вглядываться в море внизу, и от того, что он увидел, в его солнечном сплетении как будто обрушили ледяную лавину, и от неожиданности он отпустил руки, так что только благодаря умелой балансировке птицы не соскользнул с её чёрной спины в огромный водоворот, который готов был вот-вот поглотить тонущую бригантину: её фок-мачта скрывалась под водой, показываясь лишь на несколько мгновений и снова погружаясь в пенную неодолимую глубину. Унимо смотрел и смотрел, не в силах оторваться, да и птица, как будто специально, описывала всё меньшие по диаметру круги прямо над местом кораблекрушения. Нимо видел тонущий корабль, почти скрытый под водой, очень хорошо: косые паруса на гроте, порванный бурей такелаж, болтающийся на поверхности, чтобы через минуту-другую быть утянутым на дно, обломки рангоута, бесполезные нелепые пузыри парусов – всё, что было когда-то великолепно слаженным механизмом покорения морской стихии, представляло теперь груду никчёмного хлама.
Унимо не раз видел такие бригантины в порту Мор-Кахола: в Шестистороннем их часто использовали для перевозки пассажиров и почты из столицы в Морскую и Островную стороны, – и всегда его поражали изящество, лёгкость и продуманное совершенство этих кораблей. И вот теперь бригантина шла ко дну, и ничто не могло этому помешать. Причина такой судьбы была совсем рядом: в паре кабельтовых от места гибельного водоворота хищно обнажали клыки Чёрные скалы, то и дело коварно скрываемые высокими волнами. «Они разбились о Чёрные скалы, не заметили их в темноте, потому что погас маяк», – думал Унимо, и мысли его набирали скорость, как несущееся с горы колесо. «Сколько людей погибло по моей вине!» – прозвучало в его голове, когда колесо ударилось о камень на дороге и разлетелось на мелкие щепки. В то же мгновение Унимо увидел лица людей с бригантины, погибающих в бушующем море. Те из них, кого не затянула огромная воронка опустившегося на дно корабельного остова, барахтались на волнах, цеплялись за деревянные обломки и беззвучно кричали что-то, пока очередная волна не заливала их с головой. Словно обладая способностью собственным зрением приближать предметы, но не управляя ей, Унимо видел то синие руки утопленников – в тот момент, когда они, сдаваясь, безвольно выпускали обломок рея, – то обезумевшие глаза женщины, которая озиралась, видимо, в тщетной попытке отыскать своего ребёнка, то гримасу гнева бородатого старика, который тряс кулаком, по-детски грозя бесстрастному небу, – то вдруг взгляд Унимо охватывал всю картину бедствия в целом, как поле битвы после сокрушительного поражения.
За ужасом от произошедшей катастрофы мелькнула, как белая чайка в свете маяка, мысль о том, что можно попытаться спасти хотя бы пару человек – казалось, огромная птица без труда могла бы поднять их. Но как можно было сделать это, если птицу, очевидно, влекла своя сила, далёкая от сочувствия трагедии выброшенных в штормовое море людей? Осознавая нелепость своих действий, Унимо всё же наклонился ближе к голове птицы и зашептал:
– Пожалуйста, давай спасём хоть кого-то, ты ведь можешь, спустись вниз, на волны, ну пожалуйста!
Птица вскрикнула, – как показалось Унимо, сердито – и продолжала летать кругами над местом кораблекрушения, пока надежды на спасение немногих оставшихся на плаву стремительно таяли, а затем вдруг резко развернулась и полетела в сторону маяка, скользя по дорогам воздушных потоков.
Унимо не помнил, как оказался на холодном каменном полу маяка, но слишком хорошо запомнил мгновение перед тем, как открыл глаза: ему хотелось, чтобы больше никогда не пришлось этого делать. На галерее маяка ярко горели лампы, и буря, бушевавшая за стенами, казалось далёкой и ненастоящей. Смотритель сидел на подоконнике в наброшенном на плечи мокром рыбацком плаще, и лицо его не выражало никаких чувств.
– Там… корабль… может быть, можно их спасти… надо попытаться, – с трудом проговорил Унимо, приподнимаясь с пола и держась руками за стену.
– Ты сам знаешь, что это бесполезно, – сердито сказал Форин. – Отвратительно и неразумно делать что-то только для того, чтобы оправдать самого себя.
Не в силах больше говорить, Унимо заплакал, спрятав голову в руках. Весь мир обрушился на него, не оставляя ни глотка воздуха – потому что такие, как он, не должны дышать. Лампы стали как будто более тусклыми, а темнота из углов словно обрела форму и протянула свои чёрные руки к шее Унимо, который и не думал сопротивляться.
Вдруг все лампы маяка ярко вспыхнули разом, а перед глазами Нимо увидел недовольное лицо Смотрителя.
– Что ты задумал? Я хочу, чтобы ты немедленно прекратил, – раздражённо произнёс Форин.
– Но ведь я… я убил всех этих людей. Я не могу жить, – всхлипывая, ответил Унимо.
Лицо Смотрителя мгновенно стало серьёзным и обеспокоенным. Шторм начинал стихать, и сквозь обрывки облаков показывалась ярко-жёлтая луна, вступая в соревнование с ровным светом маяка за господство на небе.
– Глупости. Конечно, можешь, – сказал Форин. – Я хотел показать тебе, что для меня важно, чтобы маяк горел каждую ночь. Но поскольку тебе это пока трудно понять, пришлось показать, что могло бы быть, если бы здесь ходили корабли.
Унимо поднял заплаканное лицо.
– Могло бы быть? – медленно переспросил он, чувствуя, что его мысли снова переплетаются, путаются и обрываются, как старые нитки.
Но Смотритель всегда был очень точен со словами. Поэтому «могло бы» означало только «могло бы».
– Ты слышал, – произнёс Форин, отворачиваясь и смотря в окно.
– То есть…
