Русские, правда, считают его в числе своих подданных, и его письма к императрице наполнены уверениями в преданности и покорности, однако ж эти восточные любезности не должно принимать в их буквальном смысле: он, Дондук Омбо, так далек от того, чтобы дозволить императрице какую-нибудь верховную власть над собой, что больше считает ее за союзницу, и, когда она предлагает ему какое-либо предприятие, которое ему не нравится, он не задумывается начисто отказать ей в том.
27. Некоторые болгары и сербы, ушедшие из Турции к Петру I, подали ему незадолго до его смерти повод образовать гусарский полк, с тем больше, чтобы ему можно было помещать в него их земляков и таким образом поддерживать тайные сношения с этими народами, а не потому, чтобы он обещал себе большую пользу от их службы.
28. Устройство артиллерии Петр I предоставил генерал-фельдцейхмейстеру Брюсу, шотландцу по происхождению, который в несколько лет привел ее в превосходное положение, несмотря на понесенную ею великую потерю при Нарве. Но до настоящего времени только очень немногие русские стали искусными в этом ремесле, и надобно было употреблять для того одних только иностранных офицеров.
Уже в 1714 году число пушек во всем Русском государстве, медных и железных, простиралось до 13 тысяч. С того времени постоянно продолжали лить пушки на 5 пушечных заводах, а именно: в Москве и Петербурге медные, а в Воронеже, Олонце и Систербеке чугунные орудия. Отсюда легко видеть, что означенное число пушек впоследствии значительно увеличилось.
29. В 1720 году, при последнем устройстве военных сил, Петр I завел, чтобы каждый батальон возил с собой две 3-фунтовые медные пушки, а тяжелая артиллерия, за исключением крепостных пушек, должна быть распределена так, чтобы общий склад ее (магазин) оставался в Москве, а в других местах государства учреждены были три склада: в Павловске на Дону, в Брянске, на польской границе, и в Петербурге; в каждом из них должен всегда находиться в готовности полный артиллерийский обоз, состоящий из 204 пушек и 72 мортир различного калибра со всеми принадлежностями.
30. Учреждение Инженерного корпуса он тоже поручил упомянутому генерал-фельдцейхмейстеру, который и завел с этою целью особенные училища в Москве и Петербурге для обучения русских молодых дворян военно-строительному (инженерному) делу. Они доставили порядочное число смотрителей за постройками (Conducteurs). Но до сих пор еще не видали ни одного русского, который достиг бы некоторой смышлености в этом деле или найден был настолько способным, чтобы употребить его в качестве инженерного офицера.
31. Но из всех учреждений Петра I нет ни одного, где бы работал он сам с большим рвением и старанием и посвящал больше труда, как учреждение флота. По всем другим частям он довольствовался поверкою главного плана (чертежа), а подробности предоставлял тем, на кого возложит исполнение; но, если дело шло о флоте, он входил в самые пустые мелочи: в Адмиралтействе не происходило ничего, не вбивалось ни одного гвоздя без доклада ему и без его одобрения.
Не проходило ни одного дня, чтобы он не провел в Адмиралтействе и при постройке кораблей нескольких часов, и, если еще тут нужно бывало что-нибудь сделать, все другие дела откладывались. Ни одна победа не могла принести ему столько удовольствия, сколько самая ничтожная поверхность, одержанная его кораблями или галерами.
Взятие плохого фрегата и шести негодных галер праздновал он пышным торжеством (Triumph) и многими другими, совсем не соответственными, изъявлениями радости: когда его галеры овладели при Гренгаме 4-мя маленькими шведскими фрегатами, он велел по этому случаю поставить перед Сенатом в Петербурге большой победный памятник (Trophе́e) в виде пирамиды. Зато и ничто не огорчало его так больно, как самое неважное несчастие с его кораблями: помилуй только Бог того, кому хоть каким-нибудь образом можно было поставить это в вину!
32. Страсть вообще к флоту брала у него верх над всеми другими желаниями и склонностями. Сколько ни давал он заметить в других случаях свою осторожность, чуть не похожую на боязливость, однако ж отваживался на все, как скоро дело шло о флоте. Когда в конце 1719 года Аландские переговоры были прерваны, а англичане заключили мир с шведами, Петр полагал, что английская эскадра, пожалуй, в состоянии разорить Кронштадт, и для того охотно купил бы мир возвращением Ливонии и Выборга.
Но так как шведы настаивали на отдаче Ревеля, в соседстве которого он находил уместным поставить свой флот, то и решился пуститься наудачу и продолжать войну. Когда, напротив, шведы при Ништадтских переговорах настойчиво требовали Выборга, а Петр находился уже в гораздо выгоднейшем положении и знал по опыту, что ни Швеция, ни Англия не в силах причинить ему и самого ничтожного вреда, не многого недоставало, чтоб он из сильного желания мира не возвратил это важное место, которое справедливо можно считать ключом к Петербургу.
Граф Ягужинский с этою уступкою был уже в дороге, и, если бы граф Остерман не поправил этой опрометчивости своею ловкостью и не внушил шведским уполномоченным подписать мирный договор еще до приезда вышепомянутого графа, Россия наверное уж потеряла бы упомянутую крепость.
33. В детские годы Петр I обнаруживал чрезвычайное отвращение к воде, так что, если приводилось ему переезжать только мельничную плотину, коляска его ехала в объезд ее, чтобы ему не видать было этой страшной стихии. И так никто тогда не помышлял, чтобы вода стала когда-нибудь предметом его господствующей страсти. Маленький бот произвел эту изумительную перемену.
В то время, когда Петр начал водиться с иностранцами, он нашел полусгнившее судно в Измайловском загородном доме, очень недалеко от Москвы. Голландец, с которым Петр I иногда разговаривал, поправил этот бот и показал ему на Измайловском пруде, как можно плавать на нем по ветру и против ветра. Петр I, имевший природную склонность к механическим искусствам (как впоследствии до конца его жизни самым приятным его занятием было точение, дергание зубов, выпускание воды у больных водянкой и другие подобные фокусы), нашел особенное удовольствие в этом упражнении и велел построить себе несколько судов побольше на Переяславском озере, лежавшем недалеко от Москвы.
На них и забавлялся плаванием в обществе нескольких английских и голландских купцов. Вслед за тем желание видеть суда еще большие привело его в Архангельск и было, вероятно, самою сильною побудительною причиной, заставившей его решиться на известные большие путешествия в Голландию и Англию. Там со всею важностью принялся он за кораблестроение, брал в руки топор, много работал на Саардамской верфи, позволял свободный разговор с собой, как с корабельным мастером, и слышал не без удовольствия, когда другие звали его «мастер Питер Базе».
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
