10 мая. Для него [Гитлера] нет большего счастья, чем сменить серую военную форму на коричневую, снова ходить в театры и кино… и снова быть обычным человеческим существом среди людей. Его просто тошнит от генералов. Он не может представить себе большего счастья, чем не иметь с ними дела. Его мнение обо всех генералах ужасающее… Он говорит: все генералы врут; все генералы вероломны; все генералы против национал-социализма; все генералы реакционеры…
Я рад, что фюрер столь высокого мнения о Роммеле.
11 мая. Мы подробно обсуждали ситуацию в Тунисе. Фюрер видит ее теперь как безнадежную».
Вскоре после этого, в начале июля 1943 года, Гитлер сам выступил перед старшими офицерами на Восточном фронте:
«Естественно, я пытался просчитать, оправданно ли было это предприятие в Тунисе, которое в конечном итоге привело к потере людей и боевой техники. И пришел к следующему выводу: оккупацией Туниса нам удалось на полгода отодвинуть вторжение в Европу. Еще важнее то, что Италия по-прежнему член оси.
Если бы мы этого не сделали, Италия наверняка переметнулась бы от оси на сторону противника. Западные союзники на каком-то этапе смогли бы высадиться в Италии, не встретив сопротивления, и пробиться к Бреннерскому перевалу, а из-за прорыва русских под Сталинградом у Германии не было бы ни единого солдата, чтобы отправить туда. Что неизбежно быстро привело бы к поражению в войне»[222].
Ни одно из его утверждений не соответствовало известным нам на тот момент фактам, и с точки зрения последующих событий и планов союзников, о которых мы знаем теперь, ни одно из них не было правильным. Более того, точно так же, как и в случае со Сталинградом, в них нет ни единого слова о том, что своевременным отводом войск можно было предотвратить катастрофу в Тунисе.
Финал в Тунисе в значительной степени добавил напряженности в отношениях с Италией, которые уже когда-то были омрачены событиями на Балканах. Оба партнера оси плели интриги в борьбе за политическое руководство на юго-востоке Европы, и их разногласия начали теперь сказываться на военном сотрудничестве, в частности на действиях против Михайловича и его партизан, которым итальянцы во многом помогали. Из-за этого Гитлеру пришлось в конце февраля командировать Риббентропа в Рим, чтобы выразить протест Муссолини и итальянскому Верховному командованию, и я получил приказ отправиться туда и помочь ему.
Во время путешествия в специальном поезде Риббентропа я оказался в непривычной «штатской» атмосфере, и это впечатление усилилось благодаря официальному приему на «главном вокзале» Рима – мирная картина с большим количеством молодых людей вокруг в черной дипломатической форме. В течение следующих дней основная моя работа в палаццо Венеция заключалась в том, чтобы обрисовать обстановку и изложить пожелания ОКВ Муссолини. Вскоре стало ясно, что глава Верховного командования гораздо меньше, чем Муссолини, склонен был поддерживать гитлеровские взгляды и требования; более того, последующие переговоры, которые я вел с Амброзио, оставили у меня полное впечатление, что теперь Муссолини не имеет авторитета в военных кругах. Соглашение в итоге было достигнуто, в основном на тех условиях, которых требовали мы, но лишь после того, как пришлось вмешаться Муссолини, и после бурного обсуждения итальянских контрпредложений и проектов приказов, которое продолжалось до вечера следующего дня. Риббентроп был явно более-менее удовлетворен и выехал на следующий день вместе со своей обычной свитой подышать весенним воздухом в Кампании; он очень рассердился на меня за то, что я не пошел на официальную церемонию прощания и обратно отправился самолетом. Однако вскоре стало ясно, что ни итальянские власти в Риме, ни те, кто находился в восставшем районе, не имели намерения твердо держаться этих договоренностей.
8—10 апреля 1943 года Гитлер встречался с Муссолини в Зальцбурге, но то был всего лишь один из ряда «государственных визитов», которые проходили тогда в Берхтесгадене и вблизи него. Насколько я помню, целая вереница высокопоставленных представителей союзных держав появлялась на один-два дня, чтобы получить информацию об обстановке и обсудить дальнейшие перспективы войны. Разговоры с союзниками случались редко, поэтому наш штаб оперативного руководства ОКВ, как любой нормальный штаб, готовил всеобъемлющую сводку по всем военным аспектам, представлявшим взаимный интерес: системе командования, расстановке сил, поставке боевой техники, управлению и экономики. Большинство этих людей уезжали, не повидавшись с Гитлером или, по крайней мере, явно не повлияв на ситуацию. Как правило, даже Кейтель не присутствовал на этих встречах. Гитлер проводил их в своей обычной манере, а это значит, что главной их целью оказывалась пропаганда. Он не давал своему военному штабу ни полномочий, ни возможности обсуждать важные военные вопросы со штабами визитеров.
Эти встречи проходили, как правило, в замке Клессхейм под Зальцбургом, красивом здании, построенном в стиле барокко Фишером фон Эрлахсом. Его использовали в качестве «дома для правительственных гостей», и приезжавшие размещались там в нескольких номерах. Военное совещание, как всегда, проходило в середине дня, но в этих случаях оно превращалось в «шоу» для гостей, все хорошие новости выпячивались, а плохие, по возможности, замалчивались. Потом все шли на ленч, обычно скромный, без церемоний, речей и тостов. Оставшуюся часть дня старших офицеров с обеих сторон обрекали на ожидание в коридорах и гостиных того момента, когда Гитлер завершит свои дебаты.
Здесь мне вспоминается один особый случай, который произошел у меня с последним царем Болгарии Борисом. Гитлер был о нем очень высокого мнения, не устраивал для него «шоу» и принимал, как правило, в Бергхофе. Однажды вечером, примерно в тот же период (на самом деле этот царь потом недолго прожил), Гитлер не мог присутствовать, и Борису навязали «маршальский прием» в Клессхейме, где в качестве хозяина гостей принимал Риббентроп. Мне велено было присутствовать вместо Кейтеля и Йодля, которые тоже не могли туда пойти. Царь поднялся с места сразу же, как только закончилась трапеза, и так же быстро положил конец последовавшей за этим «вечеринке» в большом зале вестибюля. Он знал меня по предыдущим встречам и, прощаясь со всеми, к удивлению и неловкости Риббентропа, взял меня под руку и повел в свою гостиную, расположенную по соседству. Под пронзительным взглядом царя мне неожиданно пришлось ответить на ряд острых вопросов по поводу реальной военной обстановки и перспектив на будущее. Это был трудный момент; я вынужден был балансировать посередине между правдой и теми ограничениями, которые накладывали на меня мои полномочия и мой долг. Довольно странно, что впоследствии меня никто и никогда не расспрашивал об этой беседе. Судьба, однако, оказалась добра к царю и пожалела его: ему не пришлось стать свидетелем краха собственной страны и полного банкротства германского руководства, которому он тогда доверился[223].
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
