Читаем без скачивания Дневник. 2009 год. - Сергей Есин

Образование. По этой категории проходит лишь один бывший ректор Волгоградской академии государственной службы и депутат областной Думы Михаил Сукиасян. Здесь мелочь, «покупал недвижимость за счет федеральных средств», «по его распоряжению выплачивалась зарплата преподавателям, не работающим в академии. Государству был нанесен многомиллионный ущерб».

Бизнес. «Всех перещеголял депутат Госсобрания Якутии (наш Ваня Переверзин, о котором так замечательно пишет «МК» и «Литературка», тоже из Якутии. – С. Е.), он же гендиректор крупной фирмы И. Корнев, который «прихватил» имущество целого предприятия на сумму 138 миллионов рублей. Суд отмерил ему 4 года».

О нашем суде см. раздел «Фемида».

Утром ездили с Витей на рынок, здесь тоже много удивительного, а главное – цены, которые значительно ниже, чем в наших «цивилизованных» точках торговли. Как бы отвечая на мои недоуменные вопросы: «Неужели торговля так бесстыже «наваривает?», вернее: «Неужели государство и правительство позволяют ей так бесстыже «наваривать?», «РГ» приводит цифры роста цен от производителя до прилавка. Все обстоит, как в бессмертных фокусах Кио: стоимость картошки вырастает на 45%, говядины, на 62%, свинины, на 67%, риса фасованного, на 75%, масла сливочного на 101%. Любопытно, что на рынке в палатке белорусское сливочное масло с тем же процентом содержания, что и вологодское, стоит на 20 рублей дороже. Это качество и тоталитарная дисциплина.

Сегодня впервые подошел к трельяжу В. С., вытирал пыль, складывал ее бумаги в коробки – плакал, наверное, по своей одинокой доле.

7 февраля, суббота. Весна и кризис обострили борьбу за власть в творческих союзах. В одном из последних номеров «РГ» большое интервью с Хуциевым, избранным председателем на последнем съезде. Съезд этот не зарегистрирован Минюстом, но и Михалков, понимая, что этот состав его не выберет, отказался делать на съезде доклад. Тем не менее, просрочив с созывом съезда, он еще и потерял право называться председателем, но все равно, кажется, борется. Что касается Минюста, то он, как и Михалков, близок и знаком с властью, его позиция понятна. В Союзе писателей тоже, как и бывало, война. Большие писатели в это не ввязываются, а для шустрых и маленьких, из которых в основном и состоит руководящий состав, это источник жизни и возможность считать себя значительным лицом. Они за это отчаянно дерутся. В основном, все деньги, которые эти «правящие органы» имеют (а это в Москве аренда и отчасти помощь правительства, направленная на поддержание книгоиздания), расходуются в основном среди верхушки.

В. Н. Ганичев собирает съезд. На прошедшем пленуме он уже создал удобную для себя квоту. В своем письме в ЛГ Петя Алешкин указал на юридическую неправомочность подобного решения. Ганичев эту квоту отменил и вместо нее создал новую, тоже хромающую в справедливости. В последней газете П. Алешкин опять указал на этот предвыборный феномен. Что будет дальше?

Как известно, и в МСПС все не очень в порядке. После отстранения Ф. Ф. Кузнецова и замены его на Ваню Переверзина, его бывшего соратника и друга, с которым они делили очень большую зарплату, возникла занятная ситуация. Ваня во что бы то ни стало хочет легитимизироваться, потому что назначен временно. Практически уже назначен съезд, вот к съезду-то Ф. Ф. Кузнецов и подготовил свое новое письмо – «Защитим писательское содружество. Членам МСПС». Я полагаю, защитить, т. е. вернуть прежнюю клику к распределению, не удастся.

Тем времени 96-летнего С. В. Михалкова отвезли в больницу.

Витя, наконец-то, починил компьютер, и тут же пришло письмо от Марка.

8 февраля, воскресенье. Мне так и не удается в этом году зимой пожить в Обнинске. Витя вчера учился, С. П. работал, ехать одному было стрёмно, утром поехали опять на дачу к С. П. в Ракитки. Заодно по дороге крепко затарился продуктами в «Перекрестке». Час походил по пустынным улицам дачного поселка, об этом я уже писал. Стоят на крошечных участках огромные, бессмысленные дома, часто имитирующие дворянские усадьбы. Есть даже дом с колоннами, стыдливо расположенный фасадом внутрь участка, чтобы не мозолить глаза. Но самое любопытное – это огромные заборы, огораживающие барские замашки. Один из таких заборов – вышиной не менее четырех-пяти метров. В тюрьмах делают ниже. Каждый хочет дворянского порядка и спокойствия на отдельно взятой территории. Если мне не изменяет память, никогда барские дома в России не были закрыты заборами. Порядок охраняла легитимность уклада жизни.

Вечером, когда приехали, написал письмо Марку.

«Дорогой Марк! У меня была некоторая заминка с компьютером, и поэтому с письмом припоздал, получил только вчера. Столько накопилось всего, и так интересно Ваше письмо, которое требует некоторых комментариев, что просто не знаю, с чего начать. Начну, как писал Пушкин, с начала. Вернее, с сегодняшнего утра. Имея в виду восточную тему Вашего письма, порадую интервью, которое я услышал сегодня утром по «Эху Москвы». Майя Пешкова, пожилая еврейская дама, которую я хорошо знаю и которая всегда была предельно групповой. По крайней мере, я у нее в программе никогда, кажется, не выступал. Майя Пешкова пригласила к микрофону – я, к сожалению, довольно поздно включился и поэтому не знаю чинов и профессию женщины-собеседницы. Это дочь знаменитого режиссера Леонида Трауберга, того самого, который поставил трилогию о Максиме с Борисом Чирковым. Судя по тому, что он 1902 года рождения, это значит, что это очень немолодая женщина. Тот фрагмент, который я слышал о предвоенной эпохе, об очень любопытной молодой богеме в Ленинграде. Женщина прекрасно рассказывала, звучали имена ее в основном еврейских подруг, но и русские имена тоже. И тут возник, может быть, даже как бы к этому ее подвели, вопрос о российском антисемитизме. Это каким-то образом было связано, по-моему, с послесталинским временем, но дочь Трауберга говорила шире, и здесь меня просто пробило от ее точных слов. Во-первых, она отвергла поголовный русский антисемитизм. Она сказала – это только мысль, – что «не пускали», «увольняли», «отвергали», слово «сажали», кажется, произнесено не было, – что «хватали-то» скорее «иных», нежели обязательно евреев. В этом смысле проясняет мысль ее схватка с некоей собственной, милой, кстати, тогда девочкой, некоей Фиркой, которая кричала ей, как она ненавидит в подруге ееинаковость, ее зарубежные беретики, ее экстравагантность. Какая молодец женщина! Я думаю, что, несмотря на мое абсолютно русское – а впрочем, кто чего знает, – происхождение, я бы тоже оказалсяинаковым. Это очень важный момент. Видимо, эта дама преподавала в ЛГУ, потому что она тепло говорили о других, например о Федоре Абрамове, который тоже в ЛГУ преподавал.

Может быть, что-то происходит и во мне, Бердяевутверждал, что человек за жизнь несколько раз меняет мировоззрение. Не стал я юдофилом, как Горький, но кое-что из своей литературной жизни я всем простил: такая уж у нас медленная судьба. Вы-то, Марк, как никто, понимаете, что я имею в виду. Но вот что любопытно, отказывая мне в публикации «выбранных мест» из моего Дневника, «Наш современник» в своей внутренней рецензии – я, довольно окказиональным способом, ее увидел, – указал, что не в пример прежним годам еврейская тема в моем дневнике отошла, и даже…

Письмо Ваше, дорогой Марк, как и положено практикующему профессору, я разметил по пунктам. Вы как бы спрашиваете, я отвечаю. Особо своих мыслей у меня нет. Я полностью сосредоточился сейчас на романе, и пишу каждые два месяца, кроме дневников и другой необходимой писанины, и обязательного чтения, и обязательного театра, два-три печатных листа. Это немало. Надо бы наладить посылать Вам, как я давно хотел, каждый месяц дневник. Я даже не представляю, какую последнюю главу из «Кюстина» вы читали. Теперь я написал главу «Ленинград» и, конечно, ошибок там тьма. С некоторой оторопью жду верстку. Попутно – не волнуйтесь, живу я достаточно комфортно, мне ничего не надо. Возражаю.

Совершенно замечательное по точности место в Вашем письме, место – это «габардиновые лапсердаки». Поздравляю, запомнил, по возможности куда-нибудь вставлю, украду. И вот теперь – с самого начала. Не хуже – «Когда в 12 часов дня раздавался гудок, вверх поднятая рукаразжималась, и молоток падал на палубу». Класс.

А в Израиле я был, впечатление хорошее, но мало, кажется, в томе дневников, который выпускался в Литинституте, что-то об этом есть. А вот пассаж о сыне, который стал «ортодоксальным евреем», мне напомнил виденное. Это сын знаменитых родителей Генриетты Яновской и Камы Гинкаса. Я видел один раз этого парня, уже давно, в кабинете матери– с пейсами, с кепуром на затылке, в черном. Молодой парень, для которого, как мне показалось, все неверные. Ходят слухи, что и с родителями у него нет особой общности, ушел в исконное. Но об этом мне трудно рассуждать. В этом отношении Вы молодец – я тоже стараюсь все понять и ничего не осуждать. Но Ваш другой пассаж – «им не жалко своих детей и женщин» пронимает, впрочем, я здесь по «Эху» слышал и другую сторону – нас согнали с земли, на которой мы жили тысячу лет.