спокойно, не шевелясь, наверно, для того, чтобы Витька смог его хорошенько разглядеть, а потом притопнул своими копытцами по столу… И вдруг, будто исполняя какой-то старый, народный пляс, мелко задробил ногами, и из-под копыт его в разные стороны полетели мельчайшие щепки и опилочки. Затем он широко развел в стороны руки и, поводя ими то вправо, то влево, сгибая и разгибая в локте, пошел по кругу, пританцовывая как раз вокруг злополучной закопченной кастрюли, которая в этом плясе выступала в роли недоступной девы. Человечек обошел пару раз по кругу, вновь расставил широко руки и давай плясать вприсядку, при этом высоко выкидывая вверх ноги.
А Витюха даже и не заметил, впрочем, как всегда, что позади него, будто из оцинкованного, наполненного здоровущими тараканами ведра, сызнова зазвучала музыка… Только теперь это была не музыка, исполняемая группой «Сплин», а русская народная песня и частушка «Эх, яблочко».
Сначала легкой волной пошла балалаечка, она гулким эхом раздавалась из ведра, а после махом грянули и слова песни. Их выводил один голос, пронзительно-высокий, но только он слышался не из ведра, а, казалось, наполнял кухню со всех сторон, точно в комнате в разных местах были установлены колонки, которые и распределяли равномерно звучание голоса…
«Эх!» – пронеслось междометье в мозгу у Витька, и через пару секунд там появились две умные мысли.
Первая: «Надо бы скорую вызвать и подлечиться».
И вторая: «Зря все же я Кирюху и Натаху выгнал» (наконец-то вспомнилось истинное имя другана). Мысленно он досказал себе, что сейчас бы они могли ему помочь, просто вызвав таких светлых, бескорыстных и спасительных людей в белых халатах.
А в это время голос уже залихватски напевал слова песни, особенно усердно и громко, прямо-таки оглушающе-звеняще выводя слово «яблочко»:
Эх, яблочко, куда ж ты котишься,
К черту в лапы попадешь,
Не воротишься.
Ох, до чего же в такт этим словам кто-то позади Витюхи наяривал на балалайке да звучно ударял теми самыми протяжными медными литаврами.
А человечек на столе все сильнее входил в раж, выдавая коленца, выбивая дробь копытами, вертясь, прыгая и высоко задирая ноги. Внезапно он гулко треснулся о поверхность стола грудью и животом да принялся изгибаться какой-то дюже криволинейной волной, судя по всему, исполняя что-то вроде акробатической рыбки.
– К черту в лапы попадешь, не воротишься, – громко закончили песню позади Витька и громоподобно шибанули в медные тарелки таким образом, что у несчастного Виктора Сергеевича перед глазами проплыли строем пузатые бутылки, пихающие друг друга в стеклянные бока и встряхивающие своими жидкими и соблазнительно-бьющимися о прозрачные стенки прелестями.
– Уф…, – выдохнул человечек и легко поднялся с поверхности стола да, с небывалым азартом отряхнув руки, оправил задравшуюся и вылезшую из-под пояса штанишек черную рубаху.
Человечек какой-то миг разглядывал морщившегося Витюху, сдувающего толкающиеся перед его глазами бутылки, потому что высунутый из разинутого рта язык не смог дотянуться до них и, прочистив кряхтением голос, сказал:
– Ну как, шлёнда неумытая, тебе мой пляс?
Но так как Виктор был занят страстным желанием лизнуть или хотя бы дотронуться до этих столь вожделенных, покачивающих бедрами бутылочек языком и совершенно не обращал внимания ни на танцора, ни на его слова, человечек поднял руки и громко хлопнул в ладоши. И без задержки бутылёшечки, побулькивая своими внутренностями, так же строем уплыли вправо, резво пропав из поля видимости хозяина дома, по-видимому, лопнув там где-то, точно мыльные пузыри, а быть может, просто исчезнув, как приятное видение.
– Шлёнда, – продолжил сердитым тоном человечек. – Ты чего не отвечаешь? В лоб захотел? Так я скоренько это соображу, – и он поспешно сжал кулачок, протянул его в сторону Виктора и легонько им потряс, погрозив ему этим сереньким прыщиком. – А ну, баглай, невоспитанный такой, сей миг же отвечай.
– Чего? – взволнованно пролепетал Витюха и пару раз испуганно моргнул своими тяжелыми, будто чем-то груженными сверху веками.
– Чего-чего, ме-е-е, – протяжно мекнув, уже менее сердито откликнулся человечек и, перестав размахивать кулаком, опустил руку вниз. – Я спросил, как тебе мой пляс. Понравился, поди… Видел же, как я вприсядку всякие разные па выдавал… Ох! и люблю же я этот пляс, вот честно, уж очень я уважаю его… А ведь русский народ под этим самым делом, – и человечек, приподняв свою тупую широкую морду, а может, все же лицо, правым указательным пальцем постучал по шее, причем послышался гулкий звук, словно кто-то звякнул стаканчиком об стаканчик, – так вот, под этим самым делом частенько он этот пляс выдает… Ну, уж, конечно, не так, как я, по всем, значит, правилам танца, а так, слабенько, пошатываясь и покачиваясь, подчас не удерживаясь на ногах и падая в грязь мордой. Эх! такая песня, музыка и пляс красивые, а вы, шлёнды, пропившие мозги, лицо, род и землю, только и помните его в неадекватном состоянии… Ты же, свин, тоже пляшешь, хотя и без музыки, и все время всякие пакостные словечки выкрикиваешь, поганишь традиции, песни, плясы… Ах ты, пьянь рваная!..
– А давай ему язык отрежем, – неожиданно вмешался в разговор тот самый пронзительно-резкий голос. Он раздался где-то позади Витька, и через миг на правое плечо того кто-то вскочил и довольно крепко надавил на него, глубоко и болезненно врезавшись копытами в свитер и кожу под ним.
Виктор Сергеевич, как сумел, повернул голову и увидел второго человечка, хотя теперь, разобравшись в голосах, коими они гутарили, он со стопроцентной уверенностью мог сказать, что видел перед собой тех самых некошных. Так вот, тот второй некошный был очень сильно похож на первого и отличался от него лишь менее массивным носом да оттенком кожи, которая смотрелась светло-ореховой. Одет же он был не в косоворотку и штаны, а в добротный серый костюм-троечку, белую рубашку с укрепленной на шее черной бабочкой. Клиновидная борода его была совсем редкой, не более двух десятков седых волос.
– Так что, Луканька, – обратился он к своему сородичу и больно переступил копытцами на плече Витька, так что укрывающая свитер листва и стебли плюща не смогли спасти своего обладателя от рези на коже, – отрежем ему язык, чтобы более ему не было повадно похабить песни погаными словами… Чтобы более ему не было повадно похабить танцы своими пьяными кривляньями… Да и, потом, не люблю я, когда всякая рвань, как ты правильно выразился, калечит веселые и легкие песни, сохранившиеся в народе с давних времен.
– Да я что ж… я, как ты понимаешь, всегда за… Шайтан, – согласно кивнул головой в ответ
