— У тебя программа по охране человека сбой дала?
— Почему? В приоритетной базе.
— Что-то не похоже.
— Наоборот, — повернулся, руки в бока упер. — Я просканировал варианты выхода из кризисной ситуации. Результат один — устраиваться как-то в этом мире и ждать когда за нами вышлют патруль. Шансы, что наши проявятся в ближайшее время, равны нулю. Временные рамки возможных изменений варьируются в отрезке трехсот дней. Значит, почти год нам нужно как-то прожить и устроиться так, чтобы нас без труда нашли наши, чужаки не устроили неприятности.
Еще не легче! — бухнула на камень ботинок Стася.
— Предлагаешь стать твоей женой?
— Так у меня будет больше шансов сберечь тебя от ненужных проблем и закрыть от посягательств.
— Есть другой вариант — сестра.
— Не подходит. Ты привлекательна. Сестра, значит свободная женщина, и брат тут не помеха. Жена другое. Мужской тип мышления определяет женщину как свою собственность. Пять из десяти не захотят владеть чужой во избежание проблем и из санитарных норм. Поведение трех из оставшихся пяти будет зависеть от меня. А двое входят в ряды невменяемых, поведение которых просчитать трудно.
— Хорошее резюме, — накинула куртку. — Но у меня предложение лучше — будем считать, что я твой брат. Напророченные тобой проблемы будут снижены до минимума, а количество возможных претендентов снизится до одного на миллион.
— Не факт. Я рассматривал этот вариант, проанализировав два дня, что мы здесь провели. Итог: только пятьдесят процентов населения принимают тебя за мужчину. Это те, кто прошел рубеж половой зрелости либо не достиг его.
— А старик?
— Старец? Он и натолкнул меня на эту мысль. Он сразу без всяких колебаний принял тебя за женщину. Притом, что сам признался — много лет не видел людей и вообще не покидал свой скит десятилетия. Вывод сама сделаешь?
— Нет уж, озвучь.
— Возраст, что-то около сорока пяти, по данным организма. Длительное воздержание и переизбыток энергии. В таком состоянии мужчина может причинить женщине вред поневоле. Инстинкт.
— Что-то я не заметила поползновений с его стороны, — застегнула куртку Стася и пошла в лес.
— Он фанатик. Перераспределение энергии в информационный поток увеличивает его волю и инстинкты находятся под контролем. Но немногие могут этим похвастаться.
— Понятно. Остальное разжевывать не надо, тоже ясно. Итог: спасибо за желание оберегать меня, но женой я тебе не стану. У меня тоже есть нормы, морально-этические.
— Зря. Мое предложение было оптимальным для твоего сохранения.
"А мне плевать на себя", — хмуро посмотрела в гущу лесного массива.
Отчаянье так и не отпускало ее, и хотя она смогла справиться с его внешними проявлениями, на душе все равно хороводила глухая тоска, и в ее свете Стасе казалось, что жить ей незачем, что она никчемна, отвратительна и заслуживает худшей доли. Вина гнула ее и она готова была пройти ад, лишь избавиться от нее, выпросить прощение у Чижа и отдать ему свою жизнь, не нужную, пустую без него.
Когда Илья исчез, она чувствовала себя потерянной, скучала так, что места себе не находила, но не было тогда состояния опустошенности, что накрыло ее сейчас. Душа плакала, как затянутое тучами небо, и не могла остановиться. Что-то словно треснуло внутри, надломилось и сгинуло. Какая-то очень важная часть ее исчезла, и ее не хватало как воздуха, как крыльев птице, как рук и ног калеке. От них осталась лишь память, и та жгла, усиливая чувство вины не только перед Чижом, но и перед собой, такой глупой, такой дурной, что она не успела не только спасти его, но по каким-то пустым поводам отодвигала его при жизни, отметала естественное желание ответить ему «люблю», признаться себе и ему в том, что было ясно. Она мешкала. Она придумывала контраргументы, как старец шла на воле, молясь своему Богу — рутинной работе патрульной. К чему, если ни одна цель не стоит таких средств?
И поразилась в который раз сама себе, своим мыслям — недостойным, неприсущим ее мировоззрению. Что с ней произошло, какую директорию перемолол переход? Какое поле перевернуло с ног на голову привычные понятия, долг сделало пустым, а личные эмоции важным?
"Нужно верить, что Николай жив и все еще наладится. Он выживет, мы встретимся и все еще будет", — сглатывая ком в горле, уверяла себя Стася, продолжая шагать по лесу: "Прочь. Даже мысль о том, что с Николаем… прочь! Главное вера! Он жив. Он жив!"
Они прошагали полдня, никого не встретив, кроме птиц и белки. Кир молчал, а Стася подавно. Сил не было говорить, желания. Горе, разъедающее ее душу, ширилось, несмотря на ее уверенья и готово было вырваться наружу истерикой. Нельзя. Не выход. И она молчала, кусала губы, цеплялась сознанием за что угодно. Вот листик, такой красивый, прозрачный, что любоваться бы им и любоваться, вот неизвестный ей цветок, нежный, как ладонь младенца, вот мох у корней дуба, настолько яркий, изумрудно зеленый и мягкий, что кажется, манит — приляг, отдохни.
Природа здесь была удивительной, самой необычной и яркой расцветки. А может и обычной, может просто раньше Стася не замечала насколько удивителен самый банальный листик, насколько многообразен и прекрасен мухомор, как приятна ласка ветра и зной, что не жжет, а утоляет, непостижим в своей красоте.
А может она вдруг поняла, что может умереть, так и не обратив внимание на простую, привычную и потому незамеченную красоту? На этот лес, траву, шишку на камне, пожухлые иголки сосны. Она пройдет мимо, как мимо Чижа, и не заметит их, пока не потеряет. В гонке за призрачной целью она не увидит того, что не менее важно, чем спасение чужой жизни.
Как она могла распределять на главное и не главное. Как можно было ставить одно выше другого, если они равны? Патруль стал смыслом ее жизни, но разве Николай занял меньше места в сердце и душе, разве он был не важен? Что она делала? Чем занималась? На что обращала внимание, а что отметала, отодвигала на потом? А разве есть это «потом». Миг и все меняется и не повторится больше в точности. Дуб, в листве которого запутался солнечный луч, и завтра останется дубом, но уже не с этим листиком будет играть солнечный зайчик и будет жаль пропустить именно этот момент, сегодняшний день, его, таким, каким он есть сейчас, в этот миг. Иначе ты не поймешь, не проникнешься всем объемом, многообразием его красоты, не осознаешь, что он равен тебе и так же мыслит, переживает, стремится к чему-то, чего-то боится. Живет, как любой человек: чувствуя, сопереживая, радуясь и печалясь, ожидая, мечтая и веря.
Стася не удержалась, не захотела сдерживаться и прижалась к дубу, обхватив руками его ствол. Минута тишины, минута единения, вслушиваясь в гудящие токи внутри дерева, и произошло что-то необычное, необъяснимое. Ей вдруг захотелось рассказать ему что она чувствует, поделиться болью и спросить совета, но слов не было… и они не понадобились. Сумбур из чувств был понят сам собой и пришло успокоение, тихая грусть сменила грызущую тоску и подкрепила веру.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
