— Мне жаль, Валериус, что все так кончилось. Ты очень привлекательный мужчина, но только на суше.
Герцог засмеялся.
— Что мне всегда нравилось в тебе, Одетта, так это твоя прямота. Позволь ответить тем же комплиментом: ты восхитительная, соблазнительная и совершенно обворожительная на terra firma[6].
Одетта протянула руку. Герцог поднес ее к губам и спросил:
— Есть кому позаботиться о тебе? Танцовщица кивнула:
— Австрийский посол должен зайти за мной в полдень. Я дам ему знать, где я буду.
— Тогда тебе надо поспать, — посоветовал герцог. — Даже карнавал замирает в этот утренний час.
— У меня здесь гондола, — сказала Одетта.
— Тогда позволь проводить тебя до нее. Уверен, Хедли уже отнес туда твой багаж.
Он последовал за Одеттой к трапу и вверх на палубу.
Яхта была пришвартована к пирсу, и герцог увидел, что рядом с ней, покачиваясь на волнах прилива, стоит большая и роскошная гондола с гербом и флагом Австрийского посольства.
Герцог без лишних слов помог Одетте перейти в гондолу, поцеловал ей руку на прощанье и смотрел, как лодка уходит по воде, сияющей золотом в лучах солнца.
Венеция выглядела чудесно этим ранним утром, и герцог постоял минуту, любуясь на красоту ее шпилей и куполов в колышущейся полупрозрачной дымке, которая преобразила все ее великолепие в сказочное видение.
И невольно герцог подумал, не упускает ли он чего-то? Чего-то такого прекрасного, что в самой тонкости своей недоступно его пониманию?
Но потом сказал себе, что хоть Венеция и красива, она по сути своей анахронизм.
Это греза, в которую человек погружался как в сон, но для реальных людей, для мужчин, стремящихся к жизни, а не к очарованию, существовал внешний мир.
Герцог вернулся на яхту. Он знал, что капитан ждет только его приказа, чтобы отдать швартовы и поднять паруса.
— Мы уходим немедленно, капитан Бринтон, — распорядился герцог и, не дожидаясь неизменного «есть, милорд», спустился вниз.
Хедли уносил из салона посуду для завтрака.
— Вы закончили, милорд? — спросил он.
— Сейчас мне не требуется ничего, кроме ветра в лицо и ощущения свободы, — ответил герцог и пошел в свою каюту.
Убрав бумаги, он запер ящик стола и поднялся на палубу.
Герцог всегда любил смотреть, как его корабль выходит из гавани. Что могло быть грациознее и красивее, чем движение «Морского ястреба», когда паруса поставлены, и первый порыв ветра наполняет их со звуком, похожим на щелчок хлыста.
Проход между судами в гавани и теми, что стоят на якоре в лагуне, требовал искусной навигации. Но капитан Бринтон был очень опытным моряком, как и большинство его команды.
Их было сорок человек, — именно столько требовалось для большой и созданной для скорости яхты герцога, — и скоро они уже шли на фордевинде, а оставшаяся далеко позади Венеция казалась просто жемчужиной на горизонте.
Прошло, наверно, часа два, прежде чем герцог вернулся в свою каюту.
Он решил заняться докладом, пока переговоры, которые он вел с коллегией, еще свежи в его памяти, с тем чтобы мистер Питт знал точно, что говорилось.
Герцог сел за стол, вытащил из ящика несколько плотных листов бумаги и выбрал одно из больших белых перьев, которые Хедли всегда держал для него хорошо очинёнными.
Море было спокойным, яхта шла ровно, так что писать не составляло труда, и герцог уже закончил два листа, когда услышал какой-то шорох.
Звук был еле слышным, даже странно, как это он привлек внимание герцога сквозь плеск воды о борт и свист ветра в парусах.
Однако герцог услышал его и поднял голову.
Ему показалось, что звук идет из большого расписного шкафа у стены, в котором Хедли держал его одежду.
Герцог увидел этот шкаф в магазине на Сент-Джеймс-стрит и сразу понял, что он не только хорошо подойдет для яхты, которая тогда как раз обставлялась, но и будет радовать его своим видом.
Шкаф был французской работы, с прелестными рисунками экзотических птиц на филенках и с изящной резьбой, типичной для мастеров, прославившихся своим искусством в прошлом, семнадцатом, веке.
«Уж не крыса ли забралась на борт?» — спросил себя герцог.
Эта опасность существовала всегда, когда судно стояло в гавани, и герцог настоятельно требовал, чтобы любой его корабль был очищен от крыс. В отличие от многих судовладельцев он не считал этих тварей неизбежными членами корабельной команды.
Обеспокоенный этой мыслью, герцог встал и открыл дверцу шкафа.
Не увидев ничего, кроме аккуратного ряда одежды на вешалках, он уже собрался снова закрыть шкаф, как вдруг ему показалось, что на дне есть что-то необычное.
Он открыл вторую дверцу и застыл от изумления. В углу шкафа сидела женщина.
С минуту оба молчали. Затем герцог спросил резко:
— Какого дьявола вы здесь делаете?
— Я… «заяц»… милорд, — ответила незваная гостья, и по голосу герцог понял, что она совсем еще девочка.
Встав без его помощи, незнакомка вышла из шкафа. Герцог недоверчиво уставился на нее.
На девушке было платье из серебряной и белой парчи, великолепное и очень дорогое, а на шее переливалось ожерелье из безупречного жемчуга.
Ее рыже-золотые волосы были того натурального цвета, которым больше всего восхищались и которого больше всего добивались венецианские дамы, но, что удивительно, глаза незнакомки были голубые. Яркая чистая голубизна неба летним днем.
Затем таза герцога перешли с очень красивого овального личика девушки к тому, что она держала в руках.
Герцог даже представить себе не мог, что в одном предмете соберется столько богатства.
Он увидел тиару, сделанную в виде венка цветов, но венка, который был почти короной. Каждый цветок состоял из огромных алмазов, пересыпанных жемчужинами настолько крупными, что они казались почти нереальными.
— Кто вы и что здесь делаете? — спросил герцог.
— Простите… меня, — ответила девушка, — но я не могла… оставаться в Венеции.
Когда она заговорила, герцог не только вспомнил нерешительную мягкость ее голоса, но и узнал ее рот.
— Катерина!
— Да, — ответила девушка.
— Вы сошли с ума! — воскликнул он. — Прийти вот так на мою яхту! Как вы могли поступить столь опрометчиво? Кроме того, вас же будут искать.
Тут корабль слегка накренился, и герцог сказал почти грубо:
— Вам лучше сесть и рассказать мне правду. Кто вы?
Все еще держа в руках изумительное сокровище из алмазов и жемчуга, Катерина села на стул возле стола.
Теперь герцог увидел на ней еще и очень ценную брошь, и бриллиантовый браслет, а на левой руке — бриллиантовое кольцо настолько большое, что казалось слишком тяжелым для ее пальчика.
