Читаем без скачивания Записки из Поднебесной - Тарас Бурмистров

Все эти исторические параллели занимали мои мысли еще до нашего отъезда, когда в Петербурге я пытался на скорую руку узнать что-нибудь о Китае. Полученные сведения дразнили мое любопытство и горячили воображение. Когда я сидел в Публичке за какой-нибудь старинной английской или французской книгой с описанием Запретного города, мне очень живо представлялись огромные и праздничные императорские дворцы, многоярусные крыши храмов, выложенные разноцветной черепицей, реки и озера в цветущих парках с ажурными мостиками через них, сосновые и кипарисовые рощи по берегам. Действительность оказалась настолько не соответствующей ожиданиям, что мы даже не узнали Запретный город, когда впервые его увидели. Пройдя один или два квартала, мы уткнулись в невысокую и невзрачную крепостную стену - и пошли дальше, не обратив на нее особого внимания. Даже на Кремль это было совершенно непохоже. Наверное, китайские императоры полагали, что Великой стены, огораживающей Империю, вполне достаточно для достижения всей возможной пышности и блеска, зачем же тратиться еще и на возведение дополнительных укреплений вокруг своей резиденции? Так или иначе, но нас такой подход сбил с толку, и мы около часа блуждали по окрестным кварталам в поисках главной пекинской достопримечательности. Скучно нам, конечно, не было, но все-таки хотелось начать осмотр Пекина с самого известного и замечательного в нем. Поэтому мы решили спросить дорогу у аборигенов, приготовившись заранее к тому, что азы иностранных языков им придется изучать по ходу дела, беседуя с нами. Но неожиданно все получилось по-другому. Первый же встречный китаец, выслушав мою английскую просьбу, вежливо сказал мне: je ne parle pas anglais, monsieur. Peu

t-ГЄtre vous parlez franГ ais? Я настолько был огорошен, что не сразу переключился с языка на язык. Впоследствии это короткое общение на французском я вспоминалс особым удовольствием - хоть на одну минуту, но оно напомнило мне о Париже, об очаровании тамошней городской и уличной жизни, и аура этого парижского шарма отчасти перешла и на Пекин.

Снова обогнув крепостную стену, огораживающую Запретный город, мы вышли на знаменитую площадь Тяньаньмэнь. Главный вход в императорскую резиденцию назывался так же (Тяньаньмэнь по-китайски - Ворота небесного умиротворения; это название связано с тем, что ворота, стоявшие здесь до этого, сгорели от удара молнии в 1456 году, после чего пришлось задобрить разгневанное божество новыми воротами и новым названием). Через этот выход император каждый год в день зимнего солнцестояния отправлялся для совершения жертвоприношения в Храм Неба, а в день летнего солнцестояния - в Храм Земли (по китайским представлениям, 22 декабря достигает своего апогея могущество силы инь - темного, холодного, земного, женского начала; 22 июня могущество ян - светлого, теплого, небесного, мужского начала). Здесь же, у выхода из ворот Тяньаньмэнь, оглашались императорские указы. Сами императоры не очень-то любили покидать свою резиденцию. Вся их жизнь проходила в Запретном городе, и они оставляли его, как правило, только для того, чтобы принести жертвы Небу и Земле, помолиться об урожае и покаяться в Храме поста и покаяния - в этом, собственно говоря, и заключались главные обязанности императора.

Сейчас над воротами Тяньаньмэнь висит огромный портрет Мао Цзэдуна, который как будто взирает на свой собственный мавзолей, расположенный на площади (монументальное сооружение в советском стиле). Пройдя под бесстрастным ликом "красного императора", мы вошли в Гугун. Вокруг нас виднелись дворцы и башни, возвышались белокаменные триумфальные колонны с вырезанными на них драконами и облаками - вроде бы там было все, что обещано. Но выглядело все это совсем уж тускло и невзрачно. Никакой пышности и размаха не чувствовалось в этих дворцах; от них не захватывало дух, как от Исаакиевского или Кельнского собора, они не потрясали воображение так, как дворцы и замки Парижа или Люксембурга. В европейской архитектуре чувствуется какая-то взрывная напряженность, иногда даже лихорадочность, неистовство, исступление. Новая история Европы начиналась со средневековья, и его искусство, готика, с ее безудержной экспрессивностью, наложило мощный отпечаток на все последующее развитие европейского художественного вкуса. Здесь же все было как будто еще невызревшее, непропеченное, хотя сама закваска казалась острой и оригинальной. Поразило нас и то, что в Гугуне не было никакой особо замечательной растительности. Пекинские парки - это серая, покрытая пылью чахлая трава и невысокие жалкие деревца, высаженные довольно далеко друг от друга и вплоть до нашего приезда не соизволившие дать ни цветов, ни листьев.

Впрочем, возможно, это мое разочарование было связано с тем, что я уж слишком многого ждал от Китая. Китайцы сами ввели меня в заблуждение своей живописью и литературой. Кто мог ожидать, что в изображении действительности они проявят куда больше таланта, чем в ее преобразовании и украшении. Аромат цветущих садов Востока нужно вдыхать издали, не выезжая из Европы, и тогда весь Восток покажется цельным и прекрасным. Собственно говоря, этим и занимались наши великие европейцы, Гете, Байрон или Пушкин, создавая свой "западно-восточный литературный синтез". Гете сидел себе на Рейне, почитывая двухтомничек Хафиза или "Сокровищницу Востока" и работал над своим "Диваном", собранием стихотворений в восточном вкусе. Легкость обращения с материалом давало волшебную иллюзию глубокого и основательного проникновения в чуждую цивилизацию:

Orient und Occident

Sind nicht mehr zu trennen,

то есть "Восток и Запад уж не разделить". Киплинг, родившийся и выросший в Индии, придерживался, как известно, другого мнения по этому поводу:

Oh, East is East, and West is West,

And never the twain shall meet

"Восток есть Восток, и Запад есть Запад,

Вместе им не сойтись никогда".

Осмотрев Гугун, мы отправились бродить по городу. Сам Пекин, в отличие от дворцовой его части, нас отнюдь не разочаровал. С этим городом свыкаешься как-то сразу и навсегда. Уже в самый первый наш вечер в Пекине, оказавшийся необыкновенно приятным, мы почувствовали себя здесь как дома. Стемнело довольно рано, и небоскребы мягко засветились в полумраке. По улицам беспокойно сновал народ, рядом с нами потоком двигались самые экзотические экипажи с оглушительными гудками, почти никогда не замолкавшими, и каждый проезжавший мимо рикша окликал нас из своей велосипедной коляски, произнося единственное знакомое ему иностранное слово "hello". Сильный ветер раскачивал крупные матерчатые фонари красного цвета, висевшие над каждым входом и ярко подсвеченные изнутри. В это время года в Пекине часто случаются пылевые бури, и то, что сейчас происходило, вполне могло сойти за одну из них. Порывы сухого и теплого ветра приносили с собой пыль, которая слоями оседала в городе, покрывая собой все предметы в нем. Это, наверное, доставляло изрядные неудобства местным жителям, но мне даже нравилось, потому что придавало городу особый колорит, как будто подчеркивая его древность и патриархальность. Никогда я не чувствовал так остро свою связь с этой давней цивилизацией, как разглядывая взятую со столика на улице статуэтку Будды, сплошь покрытую слоем пыли. Пекинская пыль, стоящая в воздухе и медленно оседающая на все, что есть в этом городе, кажется мне лучшим символом "недвижного Китая" - таким, каким у нас являются наши бесконечные и безрадостные зимние метели.

Нагулявшись по вечернему Пекину, мы направились в отель. На этот раз он показался нам совсем уже родным и домашним. На нашем этаже нас встретила усталой улыбкой девушка, стоявшая за своей конторкой. Две другие молодые особы разносили по номерам большие металлические термосы с кипятком. Взглянув на нас, они пролепетали свое заученное "hello" - и тут же прыснули со смеху, может быть, от смущения, а может, просто от непривычки общаться с такими странными существами. Бледнолицые братья (они же северные варвары) сдержанно ответили на приветствие и чинно проследовали в свой номер. Один из них (то есть я) потом долго сидел на своей кровати в глубокой задумчивости. "Может, стоило бы пойти, поговорить с ними", - думал я. "Где еще встретишь таких хороших, славных девушек". Надо сказать, что хоть меня и многое поразило в Китае, но наибольшее впечатление, самое глубокое и неизгладимое, на меня произвели именно местные девушки. По сравнению с нашими они были... но об этом лучше рассказать в отдельной главе.

Пекин. Китайские девушки.

В первый раз я столкнулся с удивительным характером местных девушек, когда спрашивал у одной из них на пекинской улице, как проехать к ближайшей станции метро. Когда я остановил ее, она взглянула на меня с робостью, если не со страхом, явно не понимая, что я хочу рассказать ей на своем английском. Чтобы помочь ей, я протянул ей карту, где все было обозначено и латиницей (для иностранцев), и иероглифами (для местных жителей). Взяв ее в руки, девушка добросовестно попыталась в ней разобраться, но от волнения или по какой другой причине не смогла этого сделать. Я видел, что она потерялась, как школьница перед строгим учителем, но не понимал причины этого, и стал показывать ей по карте, где мы находимся и какая станция метро мне нужна (впоследствии выяснилось, что задача эта вообще не имеет решения и до метро можно было добраться только на такси). Чем больше я добивался от девушки, тем более беспомощной она выглядела, но все-таки не возвращала мне мою карту, а разглядывала ее и все старалась найти там то, что я требую, или по крайней мере сделать вид, что она ищет. Наконец, явно собравшись с духом, девушка протянула мне карту и сказала "No!" - наверное, единственное английское выражение, которое она знала. Я хотел спросить у нее еще что-то, но, взглянув на ее лицо, вдруг увидел, что глаза у девушки полны слез. Поблагодарив ее, я поспешно ретировался, но потом еще долго не мог прийти в себя. Этот случай врезался мне в память и сильно изменил мои представления о китайцах. Этот народ сам по себе очень деликатен, но своих женщин он воспитывает так, что эти качества развиваются у них в превосходной степени. Когда мне вспоминалась эта китайская девушка, стоявшая с таким беззащитным видом, у меня перед глазами моментально появлялось en pendant одно и то же видение: какая-нибудь наша молодая секретарша, дорого и модно одетая, вышедшая из своего офиса на лестницу покурить и опершаяся на перила с ледяным и независимым видом. Меня такие существа обычно не удостаивают даже взглядом, а если и удостаивают, то коротким и пренебрежительным. Куда уж мне, конечно, до их вселенского величия. В принципе, я ничего и не требую от них, но вот саму по себе эту волну холодности, которой они обдают при неосторожном приближении к ним на близкое расстояние, я переношу достаточно тяжело. С чего, казалось бы, относиться так к первому встречному, о котором еще ничего не знаешь, и, скорее всего, никогда и не узнаешь? Откуда вообще у них берется самомнение таких непомерных размеров? Когда мне случалось поговорить с ними, чаще всего оказывалось, что не то что ничего из себя не представляют, но иногда и просто ужасают узостью своего умственного и жизненного кругозора. И тем не менее я сам чувствую себя перед ними, как школьник, не выучивший урока и вообще неспособный что-нибудь понять в большой и взрослой жизни. И так же они ко мне и относятся. Я замечал это очень давно, но никогда не мог понять, с чем это связано. Мне казалось, что все дело во мне, что это я тут недопонимаю чего-то очень важного, чего-то известного всем, кроме меня. Каких только попыток я не предпринимал, как только не лез вон из кожи, чтобы нащупать ту линию поведения, которая заставит их относиться ко мне по-другому, по-настоящему! Я менял свой социальный статус от студента до главы компании, я зарабатывал за месяц двух или трехгодичную среднюю зарплату, я превращался на глазах из меланхолика в легкомысленного весельчака, сыплющего плоскими остротами, в которые не дай Бог было заронить хоть капельку настоящего смысла и ума - недоуменный взгляд, следующий за таким жестоким промахом, разом давал мне понять, что мое актерское искусство дало трещину и я пропал, проговорился. Мне давали разные советы, как себя вести, какую еще маску на себя надеть (причем самым трудным и жестоким требованием было "вести себя совершенно естественно" кто его знает, как ее, эту естественность, изображать). Измучившись с капризными и своенравными питерскими девушками, я наконец решил, что, может быть, стоит попытать счастья с барышнями из провинции, и пригласил к себе в гости киевлянку - совсем недавно, перед самой поездкой в Китай. Три дня я извивался перед этой la belle dame sans merci, как уж на сковородке (и чувствовал себя при этом примерно так же). В конце концов обнаружилось, что она вовсе и не собиралась никогда замуж, а если бы и собралась, то уж во всяком случае не за меня. И даже если бы я ей и понравился, то прежде чем решиться на такой важный и ответственный шаг, нужно "встречаться" никак не менее года, после чего, может быть, что-то и прояснится. У меня прояснилось все сразу. Я, конечно, понимаю, что любой товар хочется продать подороже. В конце концов, у меня (говорил я себе) есть и ум, и талант, и образование, и деньги, и общественное положение, и любые, самые заманчивые возможности, и воля, которая позволяет их добиваться, а у них ничего нет, кроме того, что и выставляют на продажу в этом случае (не могу, к сожалению, назвать здесь вещи своими именами). Вот и приходится набивать цену всеми доступными средствами. Но такого изуверства я все-таки не мог ожидать: целый год трепать человеку нервы, изводить его неверной надеждой, заставлять его заискивать и унижаться, чтобы потом, вполне возможно, упорхнуть куда-нибудь и даже не задуматься ни о каких последствиях и ни о какой ответственности. Причем это идет у наших девушек не от каких-нибудь неприятных черт их характера, который часто бывает достаточно мягкий и деликатный, а просто от их крайней избалованности. Не знаю, откуда она взялась и почему дошла до такой степени. Вполне возможно, что телевизионные сериалы, любовные романы и дамские журналы сыграли здесь свою роковую роль. Они воспитывают в наших девушках такие ожидания, которые потом уже ничем не оправдать. Бог его знает, кого они ждут для себя - по крайней мере, сказочного принца. А если девушке еще и посчастливилось иметь привлекательную внешность, то тут уже ее притязания начинают доходить просто до Геркулесовых столбов. Но ведь невозможно жить с такими запросами и в таком отрыве от реальности, это значит, что жизнь будет безнадежно испорчена. Нельзя требовать от жизни больше, чем она в состоянии дать, иначе она превратится в длинный ряд жестоких разочарований. Те вконец разочарованные особы женского пола, с которыми мы так часто сталкиваемся - это неизбежное следствие такого подхода. Странно только, что им почему-то так и не удается при этом упасть с небес на землю, а если и удается, то ненадолго. Очень скоро они снова каким-то образом туда забираются.