Повернувшись, я нашёл взглядом два окна мансарды. И вдруг понял, что влезать до них довольно легко. И нечего мучиться с дверью. Выставлю, или, на худой конец, вышибу стекло. И всё!
Высоты я никогда не боялся и в два счёта взлетел на крышу второго этажа, на которой, как домик Карлссона, стояла мансарда. Отсюда в просветы между древесными кронами можно было видеть дорогу и дом соседей. Нет, я всё-таки не один на белом свете... Окончательно успокоившись, я подошёл к перильцам балкончика и обнаружил, что одно из окон — вовсе не окно, а небольшая дверь, которая, кстати, открылась, когда я нажал на ручку. Просто открылась, и всё.
Обеими руками я медленно развёл шторы. Сердце неизвестно почему стучало где-то в горле...
Первое, что я увидел в мансарде, был лозунг, выписанный напротив окна, над входной дверью, белой краской по тёмным брёвнам.
БОЙСЯ ГОВОРЯЩЕГО О МИЛОСЕРДИИ!
* * *
Мансарда изнутри не была ни оштукатурена, ни хотя бы обшита досками — голые брёвна с ровными ниточками шпаклёвки между ними. На полу из некрашеных досок лежала дорожка — половик. Такие можно встретить в деревенских домах — из разноцветных лоскутков. Под вторым окном стоял широкий стол, на нём — пишущая машинка в чехле, стопки бумаги — чистой и с текстом, копирка нескольких цветов, какие-то книги; рядом — отодвинутый стул с высокой, неудобной прямой спинкой. Около стены — большой шкаф из полированного дерева вишнёвого цвета.
Мне вдруг стало грустно. Я уже говорил, что никогда не знал деда. Но было во всём окружающем что-то обидное и неправильное. Хозяин этого кабинета — а это был именно кабинет — вышел на минутку, чтобы вернуться. Отдохнуть в саду, поработать руками, дать отдохнуть голове — и вернуться.
Но не вернулся. И не вернётся.
Однако, грусть моя тут же испарилась, когда я увидел, стену напротив шкафа.
От потолка и почти до пола её сплошным слоем увешивали заключённые в простенькие рамочки фотографии. Чёрно-белые, старые, некоторые даже коричневатого оттенка, какой бывает у фотографий тридцати- сорокалетней давности. А между фотографиями висело оружие. Его было немного. Но оно было, и этого за глаза хватило, чтобы я подскочил к стене.
Ближе всего висела деревянная кобура в исцарапанной лакировке. На откидной крышке была врезана серебряная табличка с надписью — это оказался подарок деду, сделанный в 1955 году (ему тогда было 35 лет) «за отвагу, проявленную при исполнении интернационального долга». Я нажал защёлку — крышка со щелчком отскочила, и в ладонь мне выехал АПС — автоматический пистолет Стечкина с вытертым до белизны воронением. Очевидно, эта штука не часто висела на стене, пока дед служил... Где же он в 55-м выполнял интернациональный долг? Я попробовал вспомнить — ничего не вышло. Вьетнам или Ближний Восток... Мы тогда много кому помогали. Пистолет был заряжен и я, убрав его в кобуру, повесил на стену, удовлетворённо подумав, что смогу взять в любой момент, если захочу.
Неподалёку висела ещё одна кобура — вытертая, из хорошей рыжей замши, тоже с наградной пластинкой, только надпись была сделана по-французски. Французский у нас был вторым иностранным, я напряг память и сложил слова в осмысленную фразу: «Наш Легион — наследник легионов Рима. Честь. Слава. Франция. Майору Анри д' Эстье Сент-Валери. » Внутри оказался большой незнакомый мне пистолет, отделанный слоновой костью, пожелтевший от времени. Вот как! Похоже, дед прибил где-то иностранного легионера, и не из последних!
Дальше — крест-накрест — располагались две финки в ножнах. На рукоятках, в венчавших их серебряных дисках, распростёршие крылья орлы несли свастику. Похоже, и это трофеи. Только ещё более древние... А над ними висел...
А это что за чудо?
Из грубых, потрескавшихся кожаных ножен неопределённо-бурого цвета, сшитых через край серой, необычайно толстой нитью, выглядывала ребристая изогнутая рукоять, увенчанная стилизованной головой хищной птицы. Вместо глаз кроваво поблёскивали мелкие алые камешки, даже необработанные. Я снял ножны со стены — и удивился их тяжести. Положив ладонь на рукоять, осторожно вытянул оружие на свет божий.
У меня нет средневекового прибабаха, как у Юрки. Но любой человек, занимающийся фехтованием, разбирается в холодном оружии, без этого — никуда. Так вот — я не знал, что держу в руке.
Оружие напоминало турецкий ятаган, только уменьшенный — лезвие в полруки длиной, с середины расширено и загнуто в направлении удара, гарды нет совсем. Полировки или покрытия тоже не было — серый цвет, сумрачный, как речная поверхность в дождь, многочисленные царапины и проступивший рисунок — словно сплетённые то ли стебли трав, то ли струи воды... Кромка была заточена до лунного сияния, я даже не осмелился до неё дотронуться. Удар таким оружием должен быть страшен. А самое главное — это и было ОНО. Оружие.
Сейчас некоторые любители старины заказывают себе целые кол-лекции средневекового оружия. Дорогое, кстати, удовольствие. Не муляжи, а настоящее оружие у хороших кузнецов — с заточкой, сбалансированное... И всё-таки посмотришь — и видно, что это так. Для коллекции.
Так вот, то, что я держал в руке — это было Оружие. И на стене оно оказалось потому, что состарился его хозяин.
И всё-таки, что это за оружие-то?
Что-то похожее я видел в небольшой коллекции нашего тренера по фехтованию — боевой нож непальского горца, называется «кукри». Только тот был покороче и посильнее изогнут, а это — почти меч... или, скорее, сабля. Я не удержался — несколько раз махнул клинком, прислушиваясь, как словно бы вскипает от ударов воздух: «З-з-з-зых... з-з-з-зых... »
Наигравшись (и покраснев при мысли об этом), я повесил клинок обратно, вставив его в ножны (кстати, выстланные изнутри какой-то шерстью, вытертой и не очень чистой). Мельком подумал, что надо будет поискать его в справочнике «Ножи мира», который стоял в книжном шкафу в нашей новой гостиной — и подошёл к фотографиям.
Сейчас не принято вешать фотографии на стены. А здесь они висели, как в некоторых деревенских домах, где мне приходилось бывать. Впрочем, ничего удивительного — дед был старше, чем обитатели многих тех домов. Только вот его снимки не имели ничего общего с молодыми мужчинами и женщинами, одетыми в топорщащиеся парадные костюмы специально для того, чтобы позировать у столика или вазы с цветами...
На первом же попавшемся мне на глаза снимке я узнал деда. Ему было на вид лет тридцать, могло быть и больше — кажется, он был из тех подтянутых людей, которые мало меняются с возрастом. Одетый в офицерскую форму без погон или ещё каких-то знаков различия, дед стоял на фоне крупной каменной кладки, почему-то вызвавшей у меня ассоциацию с церковью. Большие пальцы рук — за широкий ремень, на бедре — планшет, на другом — уже знакомая мне кобура «стечкина». Голова деда была непокрыта, волосы — слишком длинные для офицера — откидывал в сторону сильный ветер, гнувший высокую траву у его ног. На фотке это выглядело чудно. Внизу фотография была мелко подписана: «Около стен Крентаны». Название мне ничего не говорило, и я ещё какое-то время просто рассматривал снимок, чтобы сравнить деда с собой. Мы были не очень похожи, как мне показалось — да и с отцом у деда выходило мало общего. По тем снимкам, которые я уже видел — и где дед был старым — это не замечалось, а тут несхожесть бросалась в глаза.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
