копию отправляла брату. Как ты сама считаешь, это нормально?
– Значит, это ни мама, а он присылали бабушке переводы? Что я ему скажу?
– Спросишь сама, если осмелишься, и если тебе дадут сказать слово. Лично мне, он не дает раскрыть рта. Говорит сам, говорит, а потом произносит коротко: « свободен». Это можно расценивать и, как «пошел вон», и, как «спасибо, что зашел». Я давно привык к его манере общения, да и общаемся мы очень редко, поэтому ничему и не удивляюсь. Так, что, может, тебе говорить и не придется.
Не надо имеет семи пядей во лбу, чтобы не понять, кем был и где работал в свое время ее дед, получивший свою жилплощадь в сталинской многоэтажке. Саша была абсолютно спокойна. Она ехала к незнакомому человеку, который просто «сподобился» ее лицезреть через двадцать семь лет. Дверь им открыла женщина лет пятидесяти в белом переднике.
– Алексей Иванович ждет вас в своем кабинете, – сказала она.
Саша с интересом рассматривала большую квартиру-музей с картинами на стене, старинной мебелью и стерильной чистотой.
– Доброе утро, Алексей Иванович, – поздоровался Прохоров с седоволосым мужчиной, сидящим за столом. – Это Саша. Привез, как обещал.
– Присаживайся Саша, а ты Александр подожди в столовой. Рассказывай.
– О чем? – спросила девушка, глядя в глаза старика. – Вам не кажется, что Ваш интерес к моей персоне запоздал лет на двадцать пять?
– Я всегда интересовался твоей жизнью, ты не права.
– Ваш интерес заканчивался прочтением писем и отправкой денежного перевода. Почему за столько лет я узнаю о Вас только сегодня? Почему Вы мне ни разу не написали лично? Не спросили: о чем я мечтаю, о чем думаю, чем живу? Бабушка писала Вам о том, что Вы хотели прочесть. Почему не пригласили в гости или не приехали сами? Что Вам мешало? Чего Вы теперь от меня хотите? Чего ждете?
– Характер у тебя матери, а значит мой, – улыбнулся дед.
– Характер у меня свой. Я умею прощать, умею любить, пусть по-своему, и стараюсь не обижать близких людей. То, что мама вычеркнула меня из своей жизни, после моего совершеннолетия, было больно и обидно. Я опоздала к ней с прощением. Мне нужна была мама, пусть раз в полгода, в год, а не ее завещание. Чего Вы стеснялись? Мой отец офицер. Что в этом, даже в наше время, есть зазорного? Разошлись родители, детей разделили. Это проблема? Что нам всем мешало общаться друг с другом? Объясните? Чего Вы молчите? Тогда я Вам сама скажу. Вы, Алексей Иванович, не умеете любить и прощать, не цените то, что имеете. Ваши стены в квартире увешаны полотнами, которые, наверняка, имеют большую материальную стоимость. А вот у бабушки висели мои рисунки в рамочках, которые она бережно хранила и ценила. Они были сделаны и подарены ей с любовью. Как часто у Вас бывает Яна? Вы для кого живете? У Вас из семьи остались одни Прохоровы, которые вас почему-то не очень любят.
– А ты, Саша? – спросил дед, глядя на нее пристально.
– А я для Вас чужая. Я Вас вижу впервые. Вы ждали от меня жарких объятий? Я не зависима от Вас ни в финансовом плане, ни, так сказать, морально. У меня своя жизнь. Вряд ли наши дороги еще раз когда-нибудь пересекутся. Прохоровы узнали обо мне в ноябре, сейчас май. Вы ведь не хотите мне сказать, что были не в курсе знакомства? Чего Вы ждали полгода? Прощайте. Хотя нет. Вы помните семейный гарнитур из перстня и серег? Сколько он может стоить?
– Ты хочешь его продать? Вещь очень дорогая для знатоков. Она давно в нашей семье.
– Бабушка передала его мне, а я хочу передать его Яне. Она в вашей семье младшая и он принадлежит ей по праву. Вот, теперь все. Я пойду, извините.
Она вышла из кабинета и через несколько секунд решительно вернулась назад. Саше вдруг до слез стало жаль старика. Ведь, по сути, она не дала ему и рта раскрыть. Все время говорила сама, а точнее обвиняла. Пусть по делу, от обиды, но это неправильно, совсем неправильно. Она подошла к креслу, в котором сидел дед, прикрыв ладонью лицо, и положила свои руки ему на плечи.
– Простите меня. Мне очень трудно все это понять и принять, но Вы мне можете помочь. Я оставлю вам номер телефона. Звоните мне просто так. Пожелайте доброго утра или спокойной ночи. Может это, как-то поможет? – сказала она, поцеловав старика в щеку, а он похлопал ее по руке, лежащей у него на плече, своей ладонью.
– Все образуется, Саша. Ты во многом права и я об этом знаю. Нельзя вернуться в прошлое, но можно попытаться что-то сделать в настоящем. Иди, девочка, я позвоню.
– Александр Михайлович, мы с Вами закончили все визиты? Езжайте с моей сумкой домой, а я через пару часов вернусь. Не волнуйтесь, я не заблужусь, – попросила она Прохорова, выйдя из кабинета.
Она проводила взглядом его машину, села на скамейку под деревом недалеко от подъезда и закурила. Слезы сами бежали из глаз от обиды на этого «глупого» старика. Она вдруг вспомнила родителей отца, своих бабушку и дедушку, которых очень любила. « Почему он не позволил любить себя? Почему объявился только теперь? Неужели сердце, совсем, каменное? – думала Саша, утирая слезы. Откуда ей было знать, что из окна на третьем этаже за ней наблюдает дед. Ей было о чем подумать. Полгода назад Александра приехала, чтобы найти маму, но не успела и нашла только сестру. Теперь объявился дед. – Может, я со своей деревенской простотой чего-то не понимаю? – задавала она себе вопрос. – Ведь даже живя с мамой, я не догадывалась о его существовании. Папа не был против моего общения с мамой, а значит, запрета не было и для деда. Деду лет семьдесят не меньше. Он с таким подходом через двадцать лет умрет в одиночестве. Надо поговорить с Прохоровым и прояснить эти странные, если не сказать большего, отношения». В квартире на третьем, стоя у окна, о том же думал и ее дед: «Саша права, права во многом. Я, старый дурак, по собственной глупости упустил время и возможность общения. Надо исправлять непростое положение. Она ни Яна, которую я тоже почти не знаю, она другая. Сашка умная девушка и пойдет мне навстречу, если я сделаю шаг первым. Ведь повинную голову меч не сечет. Будь это не так, она не плакала бы сейчас на скамейке и уехала вместе с Прохоровым. Девочка переживает и не скрывает
