В этот момент Лизи замечает разве что спутанные светлые волосы. Сегодня ей неинтересно наблюдать за людьми. Она хочет, чтобы всё закончилось и она смогла найти женский туалет на кафедре английского языка и литературы (здание, где расположена кафедра, находится по другую сторону автомобильной стоянки) и поправить натирающую полоску трусиков между ягодицами. Ей нужно ещё и пописать, но на данный момент эта проблема — не главная.
— Дамы и господа! — хорошо поставленным голосом начинает Дэшмайл. И южный акцент практически улетучивается. — С огромным удовольствием представляю вам мистеpa Скотта Лэндона, автора романов «Реликвии», получившего Пулитцеровскую премию, и «Дочь Костера», удостоенного Национальной книжной премии. Он приехал к нам из Мэна со своей очаровательной женой Лизой, чтобы положить начало строительству, совершенно верно, наконец-то это случилось, нашей библиотеки Шипмана. Скотт Лэндон, друзья мои, давайте поприветствуем его, как принято в Нашвилле!
Толпа взрывается аплодисментами. Очаровательная жена присоединяется к ним, хлопает в ладоши. Смотрит на Дэшмайла и думает: Он получил НКП за «Дочь Коустера». Коус-тера — не Костера. И я уверена, ты это знаешь. Я уверена, что ты сознательно исказил название. Почему ты не любишь его, ты, жалкий человечишка?
Потом, так уж получилось, взгляд её устремляется дальше, и на этот раз она действительно замечает Герда Аллена Коула, который стоит на прежнем месте с роскошной гривой светлых волос, закрывающих лоб, и рукава его белой, на два размера больше рубашки закатаны до жиденьких бицепсов. Подол не заправлен и болтается у вытертых колен джинсов. На его ногах сапоги с пряжками по бокам. Лизи представляется, что для такой погоды это слишком уж жаркая обувка. Вместо того чтобы хлопать, Блонди неспешно сводит и разводит руки, на губах его гуляет лёгкая улыбка, а сами губы шевелятся, словно он тихонько молится. Он смотрит на Скотта, и взгляд этот ни на секунду не отрывается от её мужа. Лизи сразу вычисляет Блонди. Есть такие люди (практически всегда это мужчины), которых она называет «Скоттовские ковбои глубокого космоса». Ковбоям глубокого космоса есть что сказать. Много чего. Они хотят схватить Скотта за руку и поведать ему, что понимают тайные послания, заложенные в его книгах; они понимают, что в действительности книги эти — путеводители к Богу, к Сатане, даже, возможно, к гностическим доктринам. Ковбои глубокого космоса могут говорить о сайентологии, или нумерологии, или (в одном случае) о Космической лжи Бригэма Янга. Иногда они хотят поговорить о других мирах. Двумя годами раньше один такой ковбой глубокого космоса на попутках приехал в Мэн из Техаса, чтобы поговорить со Скоттом об, как он их называл, отъезжающих. Наиболее часто, сказал он, их можно встретить на необитаемых островах Южного полушария. Он знал, что именно о них Скотт писал в романе «Реликвии». Он показал Скотту подчёркнутые строки, которые доказывали его слова. Этот парень заставил Лизи понервничать (прежде всего из-за непроницаемых, как стена, глаз), но Скотт поговорил с ним, угостил пивом, обсудил статуи на острове Пасхи, взял пару его буклетов, подарил новенький экземпляр «Реликвий» с автографом и отправил домой осчастливленным. Осчастливленным? Да, да, пританцовывающим от счастья. Когда Скотту того хочется, он может очаровать любого. Будьте уверены.
Мысль о фактическом насилии (Блонди станет Марком Дэвидом Чэпменом[15] для её мужа) не приходит Лизи в голову. Мой мозг не так устроен, могла бы она сказать. Мне просто не понравилось, как шевелились его губы.
Скотт откликается на аплодисменты (и на крики наиболее рьяных поклонников) знаменитой улыбкой Скотта Лэндона, которая красовалась на миллионах суперобложек, и всё это время опирается одной ногой на дурацкую серебряную лопатку, штык которой медленно уходит в привезённую землю. Он позволяет аплодисментам длиться десять или пятнадцать секунд (доверяя своей интуиции, которая никогда его не подводит), а потом взмахивает рукой, обрывая их. И они обрываются. Сразу. В мгновение ока. Это круто, но где-то и пугающе.
Когда Скотт говорит, его голос по громкости не идёт ни в какое сравнение с голосом Дэшмайла, но Лизи знает: даже без микрофона или мегафона на батарейках (а сегодня нет ни первого, ни второго — вероятно, по чьему-то недосмотру) голос этот будет слышен и в последних рядах собравшейся большой толпы. И толпа жадно ловит каждое слово. К ним приехал Знаменитый Человек. Мыслитель и Писатель. И вот-вот начнёт разбрасывать жемчужины мудрости.
Метать бисер перед свиньями, думает Лизи. В данном конкретном случае перед потными свиньями. Но разве её отец как-то не говорил ей, что свиньи не потеют?
Блонди, который стоит напротив неё, отбрасывает спутанные волосы с высокого белого лба. Его руки такие же белые, как и лоб. Лизи думает: Это свинья, которая подолгу не выходит из дома. Свинья-домосед, верно? У него полным-полно странных идей, на обдумывание которых уходит слишком много времени.
Она переступает с ноги на ногу, и шёлк её трусиков прямо-таки скрипит, забившись в щель между ягодицами. Она забывает о Блонди, пытаясь прикинуть, сможет ли она… когда Скотт заговорит… очень скрытно, вы понимаете…
Добрый мамик подаёт голос. Голос строгий. Всего три слова. Не допуская возражений. Нет, Лизи. Подожди.
— Нет, я не собираюсь читать вам проповедь, — начинает Скотт, и она узнаёт интонации Галли Фойла, главного героя романа Альфреда Бестера[16] «Место назначения — звёзды». Его любимого романа. — Для проповедей слишком жарко.
— Переизлучи нас, Скотт! — восторженно кричит кто-то из пятого или шестого ряда. Толпа смеётся и визжит от восторга.
— Не могу этого сделать, брат, — отвечает Скотт, — транспортёры сломаны, и у нас больше нет литиевых кристаллов.[17]
Собравшиеся, для которых внове и находчивый ответ из толпы, и последующая фраза Скотта (Лизи слышала и первое, и второе раз пятьдесят), одобрительно ревут и хлопают. Блонди сухо улыбается, не потеет, хватается за левое запястье правой рукой с длинными пальцами. Скотт убирает ногу с лопатки, не потому что надоело держать её на штыке, а с таким видом, будто нашёл ей, в смысле — ноге, другое применение (хотя бы на минутку). И такое ощущение, что действительно нашёл. Она наблюдает как зачарованная, потому что Скотт в ударе, делает с толпой что хочет.
— Идёт одна тысяча девятьсот восемьдесят восьмой год, и мир потемнел, — говорит он.
Короткий деревянный черенок лопатки скользит между неплотно сжатых пальцев. Солнечный зайчик, отражённый от штыка, один раз ударяет в глаза Лизи, а потом рукав лёгкого костюма закрывает штык. Используя черенок как указку, Скотт рисует в воздухе перед собой трагедию времени.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
