— Вы его знаете? Куда вам тут до меня. Ваше Величество!
Огромный мосластый детина в шерстяной рубахе отделился от стоящих в темноте товарищей и неумело поклонился.
— Уж я-то его знаю, — он грязно ухмыльнулся, — как говорят, изнутри, каждую косточку…
У меня все внутри перевернулось.
Кто этот скот?
— Помолчи, Топклифф!
Уолсингем уже подскочил ко мне:
— Мадам, извините своего главного палача, он забылся в своем рвении. А мы заполучили достойную добычу — вот почему ваши лорды сочли уместным привести вас сюда — попа-предателя Кэмпиона!
Все это время несчастный сидел на табурете совершенно спокойно, будто у себя дома. Я не выдержала.
— Фрэнсис, это не предатель, это поэт, латинист, университетский ученый!
— Одумайтесь, госпожа! — Уолсингем бросил на Кэмпиона полный жгучей ненависти взгляд. — Этот человек прибыл из Дуэ, тайком проник на вашу землю, снюхался с затаившимися папистами, утешал ваших врагов и разжигал в них надежду на воцарение королевы Шотландской. Чем больше одарил его Бог для служения этой стране, тем больше его предательство! — Он повернулся к заключенному:
— И смертью великих предателей ты умрешь!
Кэмпион с трудом мотнул головой:
— Сэр, не тратьте понапрасну угрозы. Смерти, которой вы меня пугаете, я ищу с детства.
Его спокойствие задело Уолсингема больше, чем его слова.
— И ради чего, презренный? — заорал он. — Скажи ее милости, ради чего?
Несчастный улыбнулся так ласково, что я поневоле отвела глаза.
— Ради Господа моего и Небесного Владыки, сладчайшего Иисуса Христа, Которого я не предал. Которого чаю вскоре увидеть лицом к лицу и с Которым уповаю пребывать в жизни вечной.
Я с жаром подалась вперед:
— Вы исповедуете Христа?
Кэмпион мучительно склонил голову:
— Он — Сын Божий.
— Вы исповедуете, что Христос — един и Бог — един, а все остальное — чепуха?
Опять блаженная улыбка.
— Клянусь, мадам, в это я верю.
— А учили ли вы, что королева Шотландская должна править здесь вместо меня?
Его глаза одни и остались незатронуты страданиями, чистые, как у ребенка.
— Клянусь, мадам, нет.
Я лихорадочно шарила взглядом среди придворных, ища в темноте этого великого законника, сэра Николаев Бэкона. Где он?
— Лорд-хранитель печати, разве это преступление? Разве за это казнят?
Бэкон тяжело переступил с ноги на ногу и приготовился говорить. Но его упредили.
— Ваше Величество… если позволите.
Я поначалу не заметила среди стоящих за Уолсингемом и Топклиффом этого человека.
Он был ниже Уолсингема, бледнее, словно всю жизнь провел под землей и вышел оттуда с почерневшими, неумолимыми глазами. Он подошел ближе, взял со стола свечу и поднес ее к самому лицу Кэмпиона. Голос его был очень тих.
— Ваш Папа Римский в последней булле объявил нашу королеву незаконнорожденной еретичкой и мнимой королевой Англии. Он запретил повиноваться ей под угрозой отлучения, а кто не исполнит, будет вместе с ней ввержен во тьму кромешную. Не морочь нас ссылками на нашего Господа и Его Святое Имя! Признаешь ли ты папскую прокламацию или нет?
Голубые глаза вспыхнули ярче.
— Я признаю мою королеву и не таю против нее никакого зла.
Маленький следователь ухмыльнулся.
— Увиливай, иезуит, хоть до Судного Дня! — сказал он вкрадчиво. — Только ответь мне на это: отрекаешься ли ты от Папы, который есть сатана, и от всех дел его?
Никакого ответа.
Голос следователя стал ласковым, почти нежным.
— Если Папа пошлет войско против нашей королевы, кому ты будешь повиноваться? Кому служить?
Теперь был черед Кэмпиона криво усмехнуться.
— «Кровавый вопрос», сэр? В Дуэ нас об этом предупреждали.
Я видела ловушку, видел и Кэмпион, ведь он был умнее нас всех, вместе взятых. Он ступил в нее с открытыми глазами, сознавая, что делает.
— Господу моему я повинуюсь и Ему буду служить.
Следователь почуял кровь.
— И ты веришь, что наместник Божий на земле не наша королева, а Папа!
— Да, верю, — склонил голову Кэмпион.
Наклонившись почти вплотную к его лицу, следователь прошипел:
— Папа! Ты служишь Папе!
Я больше не могла этого выносить.
— Зачем проделывать окна в людских душах?
Берли, старый, утомленный, покачал головой:
— Закон судит поступки, мадам, а не мысли. Этот человек подрывал ваше законное правление, соблазнял ваш народ. Вам его не спасти.
Это измена, мадам.
После дыбы его вывернутые руки болтались на порванных связках, на суде другому священнику пришлось поднимать его руку и класть на Библию для присяги.
Однако они ехали и ехали.
Они ехали, хотя об участи Кэмпиона говорила вся Европа. Они пели псалмы, когда их вели к Топклиффу, пытались шутить с палачами, шли на плаху, как на свадьбу, и в минуту величайших мучений шептали: «Господи, возрадуйся со мной, даруй мне быть достойным страданий, принимаемых во Имя Твое».
— Ради Бога и всех Его святых, — в ярости рыдала я, обращаясь к моим лордам, — зачем мы убиваем таких людей? Они — сокровище Англии! Если бы они были на нашей стороне!
— Мадам, этому не бывать, покуда в Риме правит ваш враг-дьявол. — Сассекс выглядел усталым, еще более усталым, чем Берли. — В Дуэ, в семинарии, где готовят этих странствующих, воинствующих попов, творится что-то немыслимое. Говорят, юные ученики спят на кроватях, сделанных в форме дыбы, по стенам их комнат нарисованы «испанский сапог», «железная дева» и все орудия пыток в натуральную величину — так их готовят к будущей участи!
И они молятся за то, чтобы умереть мученической смертью за правое дело. — Он тряхнул седой головой. — Я думал, старая вера умрет вместе с вашей сестрою… или со старыми дураками вроде меня. И вот я дожил до того, что вижу новую жизнь, новое рождение этого чудовищного заблуждения, этого великого зла, которое зовется Святой Римской Церковью!
— Вспомните Марию! Нельзя создавать мучеников по ее примеру!
Уолсингем презрительно хохотнул. Господи, как он раздражал меня в эти дни!
— Госпожа, когда сотни молодых людей в Дуэ готовы ехать к нам и молятся о мученической смерти, выбирать не приходится!
Так что охота продолжалась.
А они все ехали.
Глава 5
Они ехали, ехали, а мы не могли их остановить.
И они принимали мученическую смерть, эти счастливые молодые люди.
Ни одного из них не уличили в заговоре против моей жизни. Однако, покуда Мария всеми силами восстанавливала против меня моих католиков, их нельзя было щадить. Она постоянно мечтала об иноземном вторжении — французском ли, испанском ли, папском, да хоть черта лысого, лишь бы сбросить меня с трона.
