Трофим бегом бросился к отцу:
— Постой! Куда идешь-то? Постой! На куст напорешься!
Стенька вдруг покраснела, да так, что слезы проступили на глазах. Она подбежала к Трофиму, когда он уводил отца.
— Думаешь, правда не дам? — сказала она. — Какую хочешь цепочку бери! А хочешь, все бери!
Она сняла и с шеи и с головы все свои речные украшения и отдала Трофиму.
— А ты что все со мной нянчишься? — сказал Трофиму отец. — Шел бы и ты с ребятами купаться!
— Да, шел бы, — ответил Трофим, — а ты тут один забредешь куда-нибудь… Авось река-то не высохнет. Накупаюсь еще.
А потом, помолчав, сказал:
— Да я и в пруду искупаться могу. Только вот пиявки…
РЫЖОНКА ДОМОЙ ПРИШЛА!
Прошел слух, что возвращается колхозное стадо. Кто-то приехал из города, рассказывал, что видели городищенского пастуха Ефима. Будто бы недалеко от станции отдыхало в лесу стадо, а пастух стоял на дороге, ждал, кто пойдет с огоньком — прикурить, потому что спички у него в дороге вышли.
Говорили, что постарел Ефим, почернел, бородой оброс, а борода рыжая! Видно, повидал муки на дальних дорогах.
Но — говорили, поджидали, посматривали на выгон, а стадо все не появлялось. Так и перестали говорить. Может, ошиблись люди? Может, то вовсе и не Ефим был?
Да и некогда было много разговаривать. Покос стоял в самом разгаре. Сначала завернули пасмурные дни, хмурилось, моросило. Косари косили, а сушить негде было. А когда выглянуло солнышко да повеял жаркий ветерок, сырого сена было полным-полно. И на лугу и на лесных покосах. Не управлялись ворошить, не управлялись сгребать сухое. Сено с лугов не возили — и не на чем было возить и некуда было возить. Сарая не осталось ни одного. Складывали прямо на месте высокие крутые стога и торопились сложить их, пока хорошая погода.
В эти дни городищенцы забыли, как отдыхают. Даже ребятишкам некогда было поплескаться в реке. Сбегают, проплывут разок — да обратно. А без купанья не выдержишь — жарко, платье прилипает, сенинки, забившись за ворот, колются и щекочут.
Ребят часто посылали уминать стог. Стог сначала низкий, широкий, а потом он делается все уже, все выше… Становится опасно — того и гляди, сорвешься. А когда кто-нибудь — и чаще всего Женька — срывался и летел со стога вверх ногами, то и луг и лес гремели от смеха.
А Трофим по-прежнему один оставался в деревне. Он купался в пруду, выходил иногда на скошенную усадьбу, где Федя пас коз, сидел с ним на бугорке. Бегал на ближнюю стройку — строились Звонковы, Ромашкина семья. Бегал он туда за чурками для игры, за стружками на растопку. Иногда успевал поссориться или даже подраться с маленькой Анютой, которая все хвасталась, что у нее уже настоящий дом есть, а Трофим так и будет всегда жить в соломе.
Далеко от дома Трофим никогда не убегал. Чуть отец позовет его, а уж он тут, уж он слышит и бежит к нему.
Но случился и с Трофимом грех. Убежал он от отца да и забыл о нем до самого вечера.
Это было в полдень. Тихо и безлюдно было в деревне. Даже топоры не стучали — плотники отдыхали в жаркие часы. Плотно лежала пыль на дороге, неподвижно дремали старые березы. Отец уснул в холодке, свесив на руки свою поседевшую голову, а Трофим, разморенный жарой, сидел у пруда, болтал ногами в воде и смотрел, как от его ног бросаются врассыпную круглые черные головастики.
«А что, рыбы головастиков берут или нет? — лениво думал он. — Наверно, берут. Только как его на крючок наткнуть? Наткнешь, а он, пожалуй, лопнет…»
И вдруг в этой жаркой неподвижной тишине Трофиму послышалось, что где-то промычала корова.
«Что это? — насторожился Трофим. — Откуда-то корова забрела…»
Он прислушался. Но в деревне по-прежнему лежала глубокая тишина. Только жужжал шмель да невидимый жаворонок пел в небе.
«Показалось!» — решил Трофим. И снова начал приглядываться к головастикам: «Вишь, как они тепло любят, так и жмутся к берегу, где сильнее греет. Большие стали, вон и лапочки чуть-чуть показываются».
Тут опять промычала корова, но уже громко, отчетливо, протяжно. А вот и еще одна!.. Трофим встал, оглянулся. Улицу было не видно за шалашом, но Трофим ясно услышал какой-то шум, шелест травы, мягкий топот копыт по заросшей дороге. Трофим выбежал на улицу — и увидел, что в деревню входит стадо.
Впереди шла, покачивая головой, черная корова — рога ухватом, на ребрах клоки бурой, невылинявшей шерсти. За ней, теснясь и толкаясь боками, медленно и тяжело шли коровы и телки — желтые, пестрые, темно-рыжие… Безрогая телочка в белых чулках, пожелтевших и запачканных, все оглядывалась по сторонам, отставала, а потом, словно пугаясь, забивалась в самую середину стада… И вместе с пылью, поднятой копытами, вместе с ревом и мычаньем поплыл над деревней теплый коровий запах…
Трофим не сразу сообразил, чьи это такие исхудалые и запыленные коровы вошли в деревню, и замычали, и заревели на все голоса.
— Дом почуяли, — сказал какой-то мужик, почерневший от загара и заросший бородой. Он шел мимо Трофима, рубаха его была шибко потрепана, одежонка перекинута через плечо, а через другое плечо и через грудь был намотан у него длинный кнут.
«Пастух… — догадался Трофим. — Чей это?»
Но тут перед шалашом остановилась рыжая с белой головой корова и промычала нежно, негромко и каким-то очень знакомым голосом.
— Рыжонка! — вдруг закричал Трофим. — Ой, наша Рыжонка пришла! Наше стадо пришло!
И, не помня себя, Трофим помчался на луг, где бабы ворошили сено.
Он бежал по лугу и кричал:
— Дядя Ефим стадо пригнал! Коровы домой пришли! Наши коровы домой пришли!..
Побросав грабли, бабы сбежались к Трофиму. Все они были красные от загара, осунувшиеся от усталости, но оживленные, обрадованные, с заблестевшими глазами.
Нетерпеливые вопросы со всех сторон посыпались на Трофима:
— Сынок, а моя черная пришла?
— Все пришли или немного?
— А мою комолую не видел, пеструю, безрогую такую?
— А симменталки наши вернулись?
— А телочка там белоногая не бежала?
— А Буян пришел?
Трофим ничего не мог сказать. Он не разглядывал коров. Он и дядю Ефима-то не узнал — такой он стал черный да бородатый.
Молоденькая доярка Паня, Федина сестра, всплескивала руками и все повторяла:
— А я слышу — вроде коровы ревут! Ой, батюшки! Я слышу — вроде коровы! Да так сама себе не верю! Посмотреть бы, моих пригнал или нет!
А подруга ее, Шурка Донцова, дергала за рукав тетю Настасью:
— Пусти сбегать, а? Пусти сбегать!
Трофим оглядывался кругом, отыскивая мать.
— Она в лесу сено стогует, — сказала ему тетка Федосья. — Не бегай, это далеко, в Сече!
Но Трофим знал дорогу в Сечу. Да и как это он не побежит к матери и не скажет ей, что белоголовая Рыжонка домой пришла, что она остановилась возле шалаша и замычала — свое место почуяла, а что дядю Ефима он не узнал, думал: чей это мужик оборванный, обтрепанный да почернелый такой идет по деревне?
Трофим бежал по лесной тропочке, мимо скошенных и убранных полянок. Эти полянки были словно светлые зеленые горенки, окруженные молодым ельником, березками и высокими пушистыми цветами таволги, от которой пахнет медом.
Еще издали услышал Трофим голоса ребят. Что-то кричали, спорили. А потом вдруг засмеялись все сразу, да так дружно, что и Трофима смех пробрал. Он прибавил ходу и выскочил на широкую, затопленную солнцем поляну.
В зеленой тени, под большими елками, на высоком стогу гнездились двое — Ромашка и Стенька; они, видно, укладывали стог, вершили его. А внизу, под стогом, барахтались Женька и Козлик. Смех одолевал их, и они не могли встать. Груня и Раиса стояли, подпираясь граблями, и тоже смеялись.
— Он хотел Козлика спихнуть! — кричала сверху Стенька. — Он хотел Козлика!.. А сам оступился! Ногами по воздуху, как мельница, завертел!..
Женька встал, отряхнулся и увидел Трофима:
— Вот и Белый Гриб пришел!
— Ты зачем пришел? — крикнула Стенька. — А дома кто?
— Стадо пригнали, — сказал Трофим.
Сразу забыли и про Женьку и про Козлика. Стадо пригнали! Коровы домой пришли!
Стенька, словно с горы, скатилась со стога.
— А наша?
Но Трофим не стал больше разговаривать. Он увидел свою мать, которая выгребала из-под кустов траву и расстилала ее на солнышке.
— Мам! — крикнул Трофим. — Наша Рыжонка домой пришла!
Мать даже охапку выпустила из рук.
— Да ну? Да неужто правда? — И плачущим от радости голосом закричала куда-то в кусты: — Бабы! Бабоньки! Коровы домой пришли!
Бабы не знали, что делать. Сердце разрывалось: и домой броситься бы опрометью — и работу оставить нельзя!
— А давайте-ка управимся поскорее, — сказала Грунина мать. — Поскорей управимся — да домой!
Вот уж тут зашумело сено по лесу, замелькали грабли, полетели охапки на стога! Уж очень хотелось поскорее узнать, все ли коровы пришли — и свои и колхозные, дорогие светло-желтые симменталки, хотелось поскорее приласкать их, приветить…
