Бегите, беспременно бегите.
На том и расстались.
В воскресенье по утру колокольный звон по заводу раздался. Согнали народ господ провожать. Шум на площади поднялся. Прощанье. Слезы. Не по господам, конечно, а по своим заводским парням, что взял барин заграницу.
Проводили. Одни со слезой пошли домой, другие от радости песни запели.
Опять управитель остался один на заводе хозяйничать: грабь сколько влезет. Сам себе воевода. Сам и начальник.
Как на таких больших радостях не задать пир. Утром господ проводили, а вечером пир учинили. Не где-нибудь, а в господском доме. Все свечи сожгли, в нескольких местах пол проломили — вот как плясали. Поп из Каслей свой крест потерял, щегерь осетрины объелся, а старший надзиратель с медом бокальчик глотнул — в утробу отправил.
А песни кричали, не пели, в Кашеной деревне грудные младенцы ревом ревели от страха, а старики в церковь бросились, звонаря будить стали.
— Конец мира пришел. Светопреставление началось, — вопили старухи.
Вот это пир. На всю округу слышно было.
Три дня и три ночи гуляло начальство в заводе и опомнилось. Опомнились и хватились француза, а от него только смычок остался.
Матвей и Ефимка мешкать не стали. Молча друга в путь собрали. Загодя все для долгого пути приготовили. В крестьянскую одежду Пьера обрядили, на плечи котомку надели и втроем в Урал пошли. До большой дороги, где людно, Матвей повел, а Ефимка до ближней росстани. Обоим через Урал нельзя было пойти — наветки падут, подозренье. Куда, мол, оба ушли-запропали?
У трех дремучих сосен три дороги сходились, на вершине Маркова камня. Тут, значит, росстань и была. Лес стеной. Горы одна над другой. Глухие места. Медведя и то редко встретишь.
Подошли. Стал прощаться с другом Ефим, обнялись, как товарищи. У обоих слеза на глаз накатилась. Хотел было Пьер дальше пойти, да опнулся немного, а Ефимка той порой из-за пазухи двух голубей достал и ему подал:
— Вот вам от нас подаренье — один мой из хрусталя, а живой Соколок от обоих.
Обнял Пьер Ефима, по-русски спасибо сказал и зашагал молча с Матвеем…
За Уралом у края дороги проезжей расстался Пьер и с Матвеем.
Матвей ему тайное слово сказал, будто ключ от дверей передал. В любом селе иль городишке с этим словом в каждую избу пускали.
Матвей Пьеру еще два самоцветных драгоценных камня в руки, подал: «Поминай, мол, друзей».
Крепко обнялись и пошел Пьер на свороток пути, а Матвей зашагал обратно, в курени.
А управитель дал встряску всем за Пьера, кому и не следовало, вдогонку отправил людей.
На том и кончил. Недосуг ему было. Три года остерегался, барской казны не трогал. А тут только время пришло, до француза ли ему было.
А Соломирский в Париже давно мысль затаил: все заводы в Сысерти под свою руку забрать, от казны отобрать. А как? Кого купить? Кому взятку дать?
На его хотенье в Париже болтался какой-то великий князь из близкой родни царского рода. Вот и придумал купить этого князя, подарки ему, сделать.
Понесся барский гонец в завод, строгое господское приказание вез: «По получению сей бумаги доставить в Париж лучшее уменье заводских людишек. В ответе за отбор и представление сам управитель».
Дальше следовала допись: для поделок самоцветов не жалеть. Заводским мастерам за редкость поделки вольную посулить, через полгода отказать — дабы за непригодностью изделья…
У церкви народу после обедни! Управитель барскую грамоту читал. Немало народу обзарилось на посулы господские — каждому хотелось, вольную получить.
Поверил барской бумажонке и Ефимка. Такого голубка из хрусталя, смастерил — одно загляденье. Рот раскрыл от удивления сам управитель, получив в главной конторе от Ефимки голубя. Два огромных сундука, кованных железом, с поделками заводских умельцев, с охраной большой, были отправлены в Париж. На первой паре в огромном рыдване выехал сам управитель.
Мерили люди версты в пути, а как приехали, то не успели коням дать, обсохнуть, а с себя грязь отскрести, да в себя придти в незнакомом месте, как Соломирский гостей созвал, князя пригласил со всеми его прихлебателями.
Накануне званого вечера никто ночью не спал. Все готовились: на, огромных столах, на пунцовом и белом бархате разложили дары уральской земли — самоцветы один другого краше.
Ласково мерцали они, привораживали.
На особицу, у стены на малиновом бархате, на ветке золотой, посадили Ефимкина голубка. Каждый огонек свечи в нем сотней огней отражался, оттого он не хрустальным казался, а драгоценным алмазом горел. Переливался. Да не просто алмазом — сердце рубиновое в голубке будто живое билось. Нашел Ефимка секрет, как грань положить на рубин, — оттого оно живым казалось.
Наступил вечер. Весь господский дом огнями сиял. Гордо ходил Соломирский по залам, ожидая гостей.
Приехали гости. Пожаловал и сам князь. Ходят гости по залам и удивляются: из целого камня мрамора и малахита колонны везде понаставлены. Большущие вазы с резьбой и позолотой, подсвечники в три аршина вышиной всюду стоят. Перед гостями лакеи раскрыли двери белого зала.
Первыми вошли князь с Соломирским, а за ними гости хлынули. Охают, ахают все, восхищаются. Подошел князь с хозяином к голубю, хотел в руки взять, да Соломирский опередил — угодить старался, лакейство проявил; схватил он голубка, хотел открыть рот для приветствия и князю вручить, взглянул на руку, а на ней вместо Ефимкина голубка, что накануне алмазом сверкал (своими глазами видал), простое стекло на руке у него лежало…
— Ай! Ой! — крикнул и тут же упал, возле ног князя. Поднялся шум. Гости вмиг поразъехались, а от стеклянного голубка только одни осколки остались.
А на утро, когда барин в себя пришел, кричал, пеной брызгал, от злости задыхался, а потом за приказание взялся. Составлял, опять кричал и в конце концов написал: «Управителю немедля ехать в завод, мастера, что адские игрушки делает и колдовские шутки выкидывает, — живым взять и заковать в гору… Навечно»…
Во всем обвинил он Ефимку. А это все подстроил тот, кто Пьеру табакерку подложил. Управитель свои выгоды соблюдал. «Ежели будет скандал, то мигом отправит меня граф на Урал, чтоб виноватых схватить», — думал управитель. И опять без ума заметался. Вызвал кучера — силача Санко Летелина. Дал трешню — в одну ночь коней приготовить, все к дороге собрать и на утро, благословись, выехать.
— Куда, Ваше степенство, отъезжаем, — завел было речь Санко — любил говорить парень, да управитель так грозно зарычал, что у Санко от страха под ложечкой засосало. Он задком, задком и из глаз управителя скрылся.
Успел управитель Ефимкина голубка продать за большущие деньги, да еще полтинничек заплатить гранильщику в
