Читаем без скачивания Удача - Б. Седов

Это было настолько смешно, что он громко рассмеялся, напугав девушку.

Она отстранилась и дрожащим голосом спросила:

– Ты смеешься надо мной?

Знахарь обнял ее за плечи и ответил:

– Ни в коем случае, моя сахарная. Я просто вспомнил один случай с лифтом.

Кончита облегченно вздохнула и положила голову ему на плечо.

– Ты так испугал меня… Ты такой сильный.

И она преданно посмотрела своему повелителю в глаза. Знахарь улыбнулся и ласково ответил:

– Моя киска будет хорошо себя вести?

– Конечно, мой зайчик, – с готовностью ответила Кончита.

Знахарь кивнул, и в это время перед ними распахнулись двери лифта.

Они вошли в кабину, и Знахарь расслабленно спросил лифтера, украшенного галунами и аксельбантами:

– Где у вас тут ресторан?..

Лифтер исполнительно кивнул и нажал нужную кнопку.

Я терпеть не могу всех этих пошлых «зайчиков», «кисок» и «рыбок», но Кончите такая форма обращения очень понравилась.

Ну и черт с ней.

Буду теперь называть ее всеми ласковыми зоологическими прозвищами, какие только придут в голову. Интересно, на каком она сломается?

На гиенке или на акулке?

Мы сидели в роскошном кабаке, находившемся на первом этаже, и официант, только что принявший у нас заказ, торопливо удалялся в сторону кухни.

– Скажи, Кончита, – поинтересовался я, – ты впервые в Европе?

– Да, дорогой. Та-а-ак.

Похоже, она теперь задолбает меня этими водевильными обращениями.

– Слушай, Кончита, – обратился я к ней, – называй меня как раньше. Не нужно этого – «да, дорогой», «нет, дорогой». Ладно?

Она зыркнула на меня, и я вдруг понял, что не я один такой умный.

Точно!

Она так же, как я, решила поиздеваться, и теперь будет обращаться ко мне, как в тех самых сериалах, которые я так ненавижу. А я-то еще подумал, что она сдалась!

Я погрозил ей пальцем и многозначительно сказал:

– Не надо. Не стоит испытывать мое терпение. Помни о том, что я сказал тебе в номере. Я не шутил, и не советую проверять, насколько серьезными были мои слова.

Кончита потупилась и сказала:

– Ладно, можешь не повторять. Я все помню.

Она подняла на меня большие черные глаза и спросила:

– Но как же мне теперь называть тебя? Я привыкла, что тебя зовут Тедди, а теперь ты – Майкл…

– Вот Майклом и называй.

– Майкл… – Кончита выразительно надула губы. – Майкл… Ладно, пусть будет Майкл.

– Кстати, – я, наконец, вспомнил то, о чем подумал еще в самолете, – что я буду делать с документами после операции? Нужны новые. Майкл Боткин скоро закончится.

– Не беспокойся, – ответила Кончита, – наши люди есть и в Гамбурге.

– Но тут документы будут не такими настоящими, как те, которые мне сделали в Америке.

– А кто сказал тебе, что ты получишь американские документы? Тебе сделают немецкие, и они будут такими же настоящими, как те, что у тебя сейчас, – сказала Кончита, явно гордясь возможностями наркомафии.

– Ну, если так, тогда ладно, – я кивнул. – Это значит, я теперь буду русский немец?

– Точно.

– Надо выбрать имя. Не хочу быть каким-нибудь Гансом или Адольфом.

– А давай, ты снова будешь Теодором, – оживилась Кончита, – и тогда я снова смогу называть тебя Тедди.

Нет, подумал я, Теодор – нормальное немецкое имя, не хуже других, однако лично я предпочел бы остаться Майклом Боткиным.

– А эти твои деятели – они могут сделать мне документы на то же имя, то есть на Майкла Боткина?

– Они все могут, – ответила Кончита и задрала нос. Подумав, она посмотрела на меня и спросила:

– Почему тебе так нравится этот Боткин?

– Это российская историческая личность, – ответил я, – знаменитый человек.

– Он был революционером? – с надеждой спросила Кончита.

– Да… Пожалуй… Пожалуй, его можно назвать революционером. Но не будем об этом, ладно?

– Ладно, – вздохнула Кончита, – смотри, Майкл, официант идет.

Проснулся я оттого, что горячий луч солнца уперся мне прямо в левый глаз.

Обычно, если за окном темно или пасмурно или если шторы с вечера плотно задернуты, я могу дрыхнуть до второго пришествия. Или до такого состояния, когда начинаешь чувствовать, что отлежал бока. Но когда меня будит жаркое летнее солнце, сон улетает, как пыль на сквозняке, и хочется улыбаться и чирикать.

Чирикать я, понятное дело, не стал, потому что не умею, а вот улыбка сама собой появилась на моем лице, и я, лежа с закрытыми глазами, представил себе, что нахожусь где-нибудь на даче в Сосново, и можно будет, выйдя из хибары, сонно побродить по грядкам в семейных трусах.

Однако, когда я открыл глаза, то, как и следовало ожидать, увидел себя не в скромной дачной комнате, а в огромной спальне европейского отеля, и рядом лежала, раскинувшись во сне, голая и смуглая черноволосая красотка. Одеяло валялось на полу, и я впервые смог спокойно разглядеть эту женщину.

Кончита лежала на спине, закинув одну руку за голову, а другой, как на старинной картине, прикрывая свои гладко выбритые прелести. Кстати, меня всегда занимал вопрос, почему это у женщин – прелести, а у нас – срам. По моему, то, что можно увидеть между ног у мужчины, срамом назвать ну никак нельзя. Разве что если оно имеет размер колпачка от авторучки. А так – вполне приличное устройство, особенно в возбужденном состоянии.

Однако, пора вставать, товарищ граф, вас ждут великие дела!

Да уж, дела меня ждали если не великие, то, во всяком случае, важные.

Вчера я вернулся из косметической клиники, где провел целых две недели, и Кончита сначала не узнала меня, что было очень даже неплохо. А потом, поняв, что это все-таки я, набросилась на меня, как хохол на сало.

В перерывах между захлестывавшими нас волнами страсти она томно шептала, что все эти две недели ждала только меня и даже не смотрела на других мужчин. Это, по правде говоря, меня совершенно не интересовало, но Кончита повторяла эту декларацию так настойчиво, что убедила меня совершенно в обратном. И мне оставалось только надеяться на то, что она не наградит меня каким-нибудь горбатым триппером вроде того, которым я стращал мореманов на «Несторе Махно».

Время от времени она отстранялась от меня и начинала придирчиво осматривать мое лицо. При этом она ахала, восхищаясь мастерством хирургов, а я лишь самодовольно хмыкал. Еще бы – за двести пятьдесят тысяч долларов на меня набросилась целая свора мастеров по изменению внешности, причем все они были как минимум профессорами.

И теперь узнать меня было практически невозможно.

Вот только стеклянный глаз…

Но мало ли у кого стеклянный глаз! Я думаю, во всем мире наберется не один миллион одноглазых. Так что об этом можно было не беспокоиться.

Я посмотрел на стенные часы.

Половина одиннадцатого.

Через полчаса придет человек, который сфотографирует меня, а еще через два часа я смогу, ничем не рискуя, отправиться в «Дойче Банк», прошептать менеджеру на ухо тайные цифры и запустить руки по локоть в мои бриллианты. Насчет «по локоть» я, конечно, завернул, но заграбастать полную горсть, а то и две – легко.

После этого я собирался снять номер в «Бисмарке», ведь до сих пор я неофициально жил у Кончиты, закупить некоторое количество новых шмоток, а потом выполнить свое обещание и слетать с ней на один день в Париж.

Вчера, в постели, она призналась мне, что всю жизнь мечтала побывать в Париже. А я, дурак, расслабившись, опрометчиво пообещал ей, что после того, как получу документы и схожу в банк, мы отправимся в Париж.

Ладно, хрен с ним.

Один день не в счет.

А кроме того, я и сам еще не был в этом самом Париже.

Правда, как сказал Владимир Семенович, мы там нужны, как в бане пассатижи, да и мне лично вся эта Франция даром не нужна, но зато потом можно будет небрежно сказать – а, Париж… Был я там. Ничего особенного.

Я посмотрел на сладко спавшую Кончиту и подумал – могу ведь еще, черт побери, угомонить ненасытную бабу!

Могу!

И я осторожно, чтобы не разбудить лежавшее рядом со мной лихо, встал с постели и отправился принимать душ.

Стоя под колючими прохладными иголочками, я растирал себя большой морской губкой и чувствовал, как бодрость и желание действовать постепенно наполняют меня примитивной и оттого могучей радостью бытия.

Закончив водные процедуры, я вышел в спальню и увидел, что Кончиты в постели нет. Зато из другой ванной доносились плеск воды и ругательства. Кончита была недовольна тем, что в номере две ванных. Понятное дело – если бы была одна, то сейчас Кончита наверняка была бы под душем вместе со мной, и… И мои мысли автоматически направились бы в другую сторону. А ведь мне дела делать нужно, а не кувыркаться с ней с утра до вечера. Ей ведь, если подумать хорошенько, кроме койки ничего не нужно. А я считаю, что телу – время, а делу – еще больше времени. Так что тут мы с Кончитой расходились во мнениях самым серьезным образом.