— Каким образом?
— Да будет вам известно — и советую помнить об этом, — что де Куси утверждал, будто видел руки по меньшей мере столь же красивые, как ваши.
— Где же это?..
— На улице Феронри, куда де Куси ходил покупать лошадь.
— А у кого именно?
— У дочери торговца лошадьми. Я, разумеется, утверждал, что это невозможно; он же упорно настаивал. В конце концов мы поспорили: он — на это кольцо, а я — на жемчужное ожерелье. — Валентина смотрела на герцога, словно пытаясь читать в его душе. — И вот я переоделся простым оруженосцем, дабы собственными глазами взглянуть на сие чудо, и пошел к старику торговцу, где за бешеную цену купил двух никудышных коней, сесть на которых дворянина, отмеченного титулом герцога, можно заставить разве что в наказание. Но зато я увидел белорукую богиню, как сказал бы божественный Гомер. Признаться по совести, де Куси не столь глуп, и просто диву даешься, каким образом в этом жалком саду мог расцвести такой изумительный цветок. Однако же, моя дорогая, я не признал себя побежденным: как и подобает истинному рыцарю, я вступился за честь своей дамы. Де Куси продолжал упорствовать. Короче говоря, мы уже пошли к королю просить его дозволить решить наш спор поединком, но в конце концов договорились обратиться к Пьеру де Краону, человеку в подобных делах весьма опытному. И вот дня три назад мы втроем направились к этой красотке, и поскольку де Краон оказался великолепным судьей, перстень красуется теперь на вашей руке… Что вы скажете об этой истории?
— Скажу, сударь, что я знала о ней, — ответила Валентина, все еще с сомнением глядя на герцога.
— О… Каким же образом? Де Куси слишком галантен, чтобы сделать вам подобное признание.
— Стало быть узнала не от него.
— От кого же? — спросил герцог тоном наигранного безразличия.
— От вашего судьи.
— От де Краона? Хм…
Герцог вдруг насупился и стиснул зубы, но лицо его тотчас же приняло прежнее беззаботное выражение.
— Да, да, понимаю, — продолжал он. — Пьер ведь знает, что я считаю его своим другом и во всем покровительствую ему. Вот он и захотел снискать также и ваши милости. Ну и прекрасно! Однако не находите ли вы, что время уже слишком позднее, чтобы болтать о всяких пустяках? Не забудьте, завтра король ждет нас к обеду, после застолья устраивается турнир, и мне предстоит острием моей шпаги доказать, что прекраснее вас нет никого на свете, а моим судьей на сей раз будет уже не Пьер де Краон.
При этих словах герцог подошел к двери и запер ее изнутри, заложив в кольца деревянную щеколду, украшенную вышитыми по бархату цветами лилий. Валентина следила за ним взглядом. Когда он снова вернулся к ней, она встала и, обвив руками шею супруга, сказала:
— О сударь, если вы меня обманываете, это будет на вашей совести.
ГЛАВА III
На другой день герцог Туренский поднялся рано и тотчас отправился во дворец, где застал короля в ожидании обедни. Карл, очень любивший герцога, встретил его приветливо и ласково, с улыбкой на лице. Он заметил, что герцог чем-то удручен. Это встревожило Карла, он протянул ему руку и, пристально глядя на него, спросил:
— Дорогой брат, скажите мне, чем вы расстроены? У вас очень озабоченный вид.
— На то, ваше величество, есть причина, — отвечал герцог.
— Расскажите же, в чем дело, — продолжал король, взяв герцога под руку и отводя его к окну. — Мы желаем знать об этом, и если кто-либо нанес вам обиду, мы позаботимся о том, чтобы справедливость была восстановлена.
Герцог Туренский рассказал королю о той сцене, которая произошла накануне и которую мы постарались подробно описать читателю. Он рассказал, каким образом Пьер де Краон обманул его доверие, выдав его тайну герцогине Валентине, да притом еще с самым недобрым умыслом. Убедившись, что король разделяет его неприязнь к де Краону, герцог добавил:
— Клянусь моей преданностью вам, ваше величество: если вы не воздадите ему за содеянное, я сегодня же в присутствии всего двора назову его лжецом и предателем и он умрет от моей руки.
— Вы этого не сделаете, — отвечал король, — я прошу вас об этом. Но мы ему прикажем, и не позднее сегодняшнего вечера, чтобы он оставил наш двор, ибо впредь мы в его службе не нуждаемся. Тем паче, что вы не первый на него жалуетесь, и если доселе я к этим жалобам не прислушивался, то только из уважения к вам, потому, что мессир де Краон был одним из самых близких к вам людей. Брат наш, герцог Анжуйский, король Неаполя, Сицилии и Иерусалима, где находится гроб Господень, — при этих словах король осенил себя крестным знамением, — брат наш весьма недоволен им, потому что он лишил его значительных сумм. К тому же он доводится кузеном герцогу Бретонскому, который вовсе не считается с нашими повелениями и ежедневно нам это доказывает хотя бы тем, что до сих пор не выполнил требования в отношении доброго нашего коннетабля. Мне стало также известно, что этот несносный человек не желает признавать авиньонского папу, который есть истинный папа. Вопреки моему запрещению он продолжает чеканить золотую монету, хотя вассалам дозволено чеканить только медную. Кроме того, брат мой, — продолжал король, распаляясь все больше и больше, — мне известно, и из надежного источника, что его суды не признают юрисдикции парижского парламента и он дошел до того, что принимает от своих вассалов присягу на верность, абсолютно не считаясь с моими правами сюзерена, а это почти равносильно государственной измене. По всем этим и многим другим причинам родственники и друзья герцога Бретонского не могут быть моими родственниками и друзьями. А вдобавок вы приносите жалобу на мессира Пьера де Краона, к коему я и сам начал терять доверие. Так что тут и говорить больше нечего: сегодня же объявите ему свою волю, а я прикажу объявить свою. Что же до герцога Бретонского, то это уже касается отношений между сюзереном и вассалом, и если король Ричард даст нам три года передышки, о чем мы его просили, хотя его поддерживает дядя наш, герцог Бургундский, коему жена Ричарда доводится племянницей, мы еще поглядим, кто из нас двоих является властителем во Французском королевстве.
Герцог поблагодарил короля, которому был глубоко признателен за участие, и уже собирался было удалиться, но как раз в эту минуту колокол Сент-Шапель прозвонил к обедне, и Карл пригласил герцога остаться, тем более что служить на этот раз должен был архиепископ Руанский, мессир Гильом Венский, и на богослужении должна была присутствовать королева.
По окончании службы король, королева Изабелла и герцог Туренский направились в пиршественный зал, где их уже ожидали сеньоры и дамы, по праву своего высокого титула и звания или по желанию королевской четы приглашенные к обеду. Угощения были расставлены на огромном мраморном столе. Возле одной из колонн, на возвышении, стоял отдельный стол для короля и королевы, роскошно сервированный золотой и серебряной посудой. Стол этот со всех сторон был огорожен барьером, возле него стояли стражники и жезлоносцы, впускавшие за ограду только тех, кому надлежало ухаживать за гостями. И несмотря на все эти меры, прислуга едва могла исполнять свои обязанности — столько людей собралось в зале. После того как король, прелаты и дамы ополоснули руки в серебряных чашах, которые с низким поклоном поднесли им слуги, первым свое место за королевским столом занял главный его распорядитель, епископ Нуайонский, затем епископ Лангрский, архиепископ Руанский и наконец сам король. На короле была алая бархатная мантия, подбитая горностаем, голову его украшала французская корона. Подле него сидела королева Изабелла, также в золотом венце, справа от нее занял место царь Армянский, за ним, по порядку, герцогиня Беррийская, герцогиня Бургундская, герцогиня Туренская, мадмуазель[6] де Невер, мадмуазель Бонн де Бар, госпожа де Куси, мадмуазель Мари де Аркур и, наконец, госпожа де Сюлли, супруга Ги де Ла Тремуя.
