хотел было возразить Лэйд. Но не возразил, чтоб не казаться сварливым старым лавочником рядом с этим цветущим улыбающимся оболтусом, который и бриться-то недавно начал.
Скажите, пожалуйста, какая конспирация! Сам же только что назвал его Тигром, а теперь принялся играть в сэра Фрэнсиса Уолсингема[16], подумать только!
— Можете обойтись без фамилии, — кивнул он, — Я джентльмен свободных нравов, так что в этой лавке инкогнито дозволяется, хоть и не поощряется. Ваша профессия, надеюсь, не представляет собой тайны?
— О нет, — Уильям, которого Лэйд уже мысленно обозначил как Уилла, сложил на узкой груди свои музыкальные пальцы, — Я гравёр.
Гравёр. Лэйд ощутил замешательство непонятного свойства, которому сам не мог найти объяснения. Ну да, гравёр. Очевидно, что он не член академической команды по гребле и не вышибала в пабе. Отчего бы ему не быть гравёром?..
— Боюсь, я слабо знаком с этим ремеслом, — вынужден был сказать он.
— Мы делаем оттиски, — пояснил Уилл, — Доски, как мы их называем. Металлические печатные формы для цинкографических прессов. Потом печатают и тиражируют — на офортных станках, например или…
— Вы… Вы не похожи на инженера.
— О, я не инженер. Я вырезаю формы. Готовлю эскиз, потом переношу его на форму.
— Значит, вы к тому же и художник?
Уилл едва заметно склонил голову и опустив глаза. Прямо-таки образчик смущения для благовоспитанного юноши, мысленно усмехнулся Лэйд, прямо хоть картину пиши.
— В некотором роде, сэр. Это часть моего ремесла.
— Это как… Дюрер? — осторожно спросил он.
— Как Дюрер, — согласился гость, — Как Пиранези, Брейгель и Доре. Только я, к несчастью, не наделён и толикой их таланта. Как говорит мой учитель, мистер Бесайер с Грейт-Куин-стрит, моих способностей хватает лишь на то, чтоб украшать загоны для свиней — и то только тех, которые от природы обделены художественным вкусом. Кроме того, я имею дерзновение попробовать себя в поэзии, но, боюсь, там мои успехи ещё более безнадёжны.
Скромник, мрачно подумал Лэйд. Скромник, художник и, в придачу, поэт. При этом отвратительно молод, хорош собой и наивен, как вывалившийся из гнезда птенец. Такие, как он, обязаны нравиться девушкам. Неудивительно, что Сэнди сразу заметила, когда он вошёл в лавку. Наверно, и посматривала тайком…
Он опять ощутил во рту едкий лимонный привкус.
— Не думайте, что я стану критиковать ваши творения, мистер Уилл. Во мне нет ни на драхму художественного вкуса, если я что-то и разглядываю, то сатирические карикатуры в субботних номерах «Лужёной глотки», но мы, лондонцы, должны держаться друг друга, не так ли?
Близорукие глаза Уилла на миг округлились.
— Меня выдаёт говор, сэр?
— Скорее, отсутствие осторожности. Вы только что упомянули Грейт-Куин-стрит, а я, видите ли, не так уж плохо знаю Уэст-Энд, поскольку прожил там первые двадцать лет своей жизни.
— Там работает мой учитель. Сам-то я с Броад-стрит, сэр.
— Броад-стрит, говорите? О, так значит и Сохо всё ещё на месте? Отрадно слышать, что боевой клич старого герцога Монмута всё ещё звучит в веках[17]!
— Определённо, на месте, сэр. Хоть и не сделался украшением Лондона.
— Вот как? — Лэйд улыбнулся, — Когда-то мне приятно было пройтись его тесными улочками. В них есть особое очарование, которое, впрочем, раскрывается не каждому. Картинные галереи, переоборудованные из старых пабов, крохотные частные театры, уличные кафе, забитые горланящими пьяными поэтами и самоуверенными декламаторами…
Ему пришлось прикусить губу, оборвав поток неуместных воспоминаний, и сделать это было так же тяжело, как заткнуть овсяным печеньем дырку в стофутовой высоты дамбе. Нельзя выбиваться из образа. Едва ли самодовольный лавочник мистер Лайвстоун, окажись он в Сохо, стал бы завсегдатаем подобных заведений. Скорее, отправился бы в ближайший паб опрокинуть пару пинт светлого и посудачить о новом диковинном фантаскопе[18], которому поражается публика за океаном…
Он спохватился, поймав на себе удивлённый взгляд гостя.
— Театры и вернисажи, сэр? Отродясь не припомню подобного в старом добром Сохо. Боюсь, вся культурная программа, которую он может предложить, заключается в пьяной поножовщине между французскими разбойниками.
— Апаши[19]? — удивился Лэйд, — Вот те на. Я читал про бесчинства этих разбойников в Париже, но никогда бы не подумал, что они совьют себе гнездо в старом добром Сохо!
— Апаши? Боюсь, это слово мне незнакомо, сэр. Просто уличные разбойники, потомки переселенцев-гугенотов.
Лэйду пришлось мысленно на себя шикнуть.
Спокойно, Чабб. Лондон, о котором говорит этот тип, это не тот Лондон, что ты когда-то покинул. Между этими двумя городами лежит четверть века, двадцать пять лет. Многое должно было измениться, многое — сменить форму. Не удивительно, если сейчас по Лондону, который на твоей памяти знал лишь стук лошадиных копыт, раскатывают тяжёлые локомобили и бредут механической походкой автоматоны…
Мысль эта была неприятна, Лэйд поспешно спрятал её в дальний сундук.
— Время течёт… — пробормотал он, ощущая себя столетним стариком рядом с этим юным сопляком, на подошвах которого, быть может, ещё сохранилась лондонская пыль.
— Совершенно верно, сэр. Как говорится, дорожите временем, ибо дни лукавы.
Лэйд осторожно покосился в сторону гостя, спокойно восседавшего на своём стуле. Уже вторая цитата из Священного Писания за первую же минуту разговора. Недурно. Точно Диоген в те дни, когда воображает себя пророком Валаамом. Уж не анабаптист ли он, чего доброго?.. Может, меннонит или квакер? Пожалуй, есть во внешности что-то такое. Худощавый, задумчивый, тихий какой-то — такие признаки часто указывают на аскезу.
— Давно на острове? — небрежно поинтересовался Лэйд, — Как вам климат южного полушария?
— Вполне сносный, как по мне, сэр. Месяц. Уже почти месяц.
Лэйд осёкся, не успев закончить только что придуманный остроумный оборот. Месяц? Этот сопляк в дешёвом костюме провёл в Новом Бангоре целый месяц — и всё ещё сохранил способность безмятежно улыбаться?
— Каху[20]! — вырвалось у него, — Вы смеётесь?
Тот не смеялся. Напротив, взирал на Лэйда чрезвычайно серьёзно, даже с какой-то неуместной почтительностью, исключающей всякую насмешку. «Может, и не лжёт, — растерянно подумал Лэйд, — Может, все эти три месяца он попросту прожил безвылазно в каких-нибудь меблированных комнатах Редруфа, не высовывая наружу и носа, поэтому свято уверен в том, что остров — вполне милый и пригодный для существования клочок Британской Полинезии…» Нет, оборвал он сам себя, едва ли. Он не для того ищет себе новые игрушки, чтоб позволять им пылиться в ящиках. Всякий человек, впервые прибывший в Новый Бангор, может быть уверен в двух вещах. В том, что он неизбежно схватит солнечный удар в первый же день. И в том, что Он обеспечит его должной порцией новых впечатлений.
«А ещё он знает тебя по имени, приятель. По имени, которое на всём острове известно, самое большее, двум или трём десяткам человек».
— Сэр, я бы никогда в жизни не осмелился лгать Бангорскому Тигру. Тем паче, насмехаться.
— Прекратите меня так называть! — раздражённо бросил Лэйд, забыв про приличествующую моменту вежливость, — Я
