месяцев. И мне это тоже не нравится.
Нет, он пришел сюда с этими листочками и надеется, что Бекшеев что-то да скажет? Хотя… что-то да скажет. Что надо ехать и разбираться на месте.
- Мне нужно больше информации, но… - Бекшеев быстро пролистал бумажки. – Протоколы?
- Толковых – два. Дело Надежды, - появилась новая папка, которую Одинцов протянул. – И смерть Ксении Величкиной. Четыре года тому. За год до Надежды. Величкину нашли в лесу. На теле обнаружили следы побоев. Сперва решили, что от них девушка и умерла. Её мужа задержали. Соседи показывали, что он пил и во хмелю часто становился буен. Что бил её не единожды…
Вторая папка. Уже для меня.
Листы со справками передаю Бекшееву.
- Ангелина?
- А здесь вовсе расследования не проводилось.
- Почему?
- Как понимаю, по настоянию семьи. Даже вскрытия не делали.
А вот это уже прямое нарушение, потому что умерла молодая женщина, явных причин для смерти не имеющая. И вскрытие должно было проводиться.
Вне зависимости от того, что по этому думает семья.
- Каблуковы замяли дело.
К серой обложке прикреплен снимок. Ниже – фамилия с именем и две даты: рождения и смерти. Ксения Величкина, значит. Девушка не сказать, чтобы красива. Округлое лицо и глаза тоже круглые, а вот брови – ровными черточками. Светлые волосы закручены и прихвачены на макушке бантом. Фото явно делалось в мастерской, и потому кажется несколько искусственным. Посадка эта в полразворота, натужная улыбка.
- Побои, значит… - говорю это, разглядывая снимок. Сама не знаю, что хочу в нем найти.
- Да, - подтверждает Одинцов. – Но при более тщательном осмотре тела обнаружили следы укуса. Да и вскрытие показало, что побои не при чем…
Одинцов выдохнул и сказал:
- А еще Величкина была беременна…
Внутри папки другие снимки, с места преступления. Пусть слегка смазанные, нечеткие, но видно, что женщина лежит, свернувшись калачиком. Её, пожалуй, можно было бы принять за спящую. Женщинам случается засыпать вот просто так.
Платье чуть задралось. Видны ноги – сильные, пусть и не слишком стройные. С левой слетел сапог, а вот на правой – остался. Одежда простая, сколь можно судить. И на волосах теперь не бант, а темный платок.
Мой взгляд зацепился за белое пятнышко, такое крохотное, что сперва я даже приняла его за дефект печати. И я сдвинула фотографию. Должны быть еще, как минимум – крупный план. И он нашелся.
- Другие?
- Пока не ясно. Надо обращаться, поднимать бумаги… если они есть. Дела не заводились. Может, в местном госпитале остались какие-то карты или заключения. Хоть что-то.
Мертвая женщина кажется даже красивой. Это странно. Обычно мертвые неприятны. Или это у меня восприятие искаженное. Но здесь её лицо спокойно. Она еще больше походит на спящую. Глаза прикрыты. И синяк на скуле выглядит почти гармонично. Волосы выбились из-под косынки, легли светлыми прядками, хотя светлые – лишь на контрасте. А вот и оно, белое пятнышко.
Перо.
В волосах.
Я поднесла снимок к глазам. Все же довольно размытый.
- Что там?
- Перо, - отвечаю и протягиваю фотографию Бекшееву. – В волосах. Видишь?
Другие крупные планы перо не захватили. Есть руки, сложенные вместе, не в молитве, нет. Пальцы переплелись и в глаза бросается бледная полоска обручального кольца. А еще – синяки на запястьях. Здесь уже яркие, россыпью давленых виноградин. Жаль, что снимки черно-белые и не передают всех оттенков.
Ноги.
И чулок пустил дорожку. В дыре, да и сквозь тонкую ткань чулка проглядывает та же, уже знакомая синева. Сапог…
Да, пожалуй, я бы тоже решила, что женщину убил муж. Тот, который и раньше поднимал руку. С пьяными оно случается. Как случается и сил не рассчитать. Толкнул, а она упала и ударилась.
Или просто ударил неудачно.
Она и умерла.
Бывает же? Еще как.
- Смотри, - Бекшеев протянул мне вторую фотографию. Одинцов же молчит. Сидит, подперев пальцами подбородок, и молчит. – Здесь нет фото с места… обнаружения тела.
- Не сделали, - сказал Одинцов. – К сожалению, когда Надежду нашли, никто и не думал о том, что смерть эта насильственная. Сперва вообще решили, что сердце подвело. Сердце у нее слабым было… позвали Софью. Ниночка прибежала… дворня. Там все затоптали, если что-то и было. А это уже потом, когда мне позвонили, я приказал все фиксировать.
Девушка на снимке моложе Величкиной.
И черты лица у нее тонкие, изящные. Сразу видно благородную кровь. Глаза закрыты, волосы лежат двумя волнами, и белое перышко само бросается в глаза.
Обыкновенное вполне.
- Совпадение? – Бекшеев не спешит приходить к выводам. Он читает бумаги, бегло, быстро, как умеет. – Местная мода?
- Там местные носят перья в волосах? – уточняю у Одинцова.
- Понятия не имею. У Ниночки вроде ничего такого не было.
Верю, потому что семь имен.
Пять лет и семь имен.
Если так-то, не сказать, чтобы много. Бывает куда больше, но и на совпадение не тянет.
- Почему официально дело не откроешь? Все основания есть, - задает Бекшеев очень важный вопрос. И по тому, как морщится Одинцов, ясно, что основания-то есть, но они по каким-то, наверняка глубоко личным причинам Одинцова не устраивают.
- Боюсь, что он сбежит, - выдает Одинцов наконец.
- Анатолий?
Я возвращаю фото Надежды Бекшееву, а он отдает то, что из моего дела. Я же перелистываю бумаги. Протокол с места обнаружения тела.
Протокол задержания.
Обыска.
И допроса, в котором гражданин Величкин слезно плачется, что ничего-то не помнит. Бил? Бывало. Бабу учить надобно. Неученая баба крепко воли набирает, а оттого в голове её бабской всякая дурь заводится. И потому гражданин Величкин супружницу бил не по злому умыслу, а исключительно в целях профилактики возникновения оной дури.
Но так-то не сильно.
Он же ж понимает.
И не падала она. Может, разок или другой, но сама виновата. Ей бы поплакаться, покаяться, раз видит, что мужик во гневе. А она с норовом. И вечно этот норов показывала. А так-то он хороший. В дом все несет. И платье ей справил. И платок. И даже в город в прошлом году возил, на ярмарку…
- Я не уверен, что это он, - все же нашел в себе силы признать Одинцов. – Однако…
- Он тебе не нравится.
Я читала.
Сплетение слов, за которыми видится мне человек, неприятный в высшей мере, но и
