Нечего было и думать снять это тяжелое, поистине королевское надгробие, так что рабочие попросту вынули несколько боковых плит — и доступ в склеп был свободен.
Немного подождав, чтобы воздух внутри стал свежее, вниз спустили лестницу. Сначала туда сошли двое слуг с факелами, затем — подеста, двое судей, церемониймейстер и начальник дворцовой стражи. От герцога Мантуанского при вскрытии склепа присутствовал Антуан де Пейроль.
Гроб герцогини возвышался на постаменте черного мрамора. Собравшиеся посмотрели — и при всем благоговении к месту вечного упокоения не сдержали изумленного возгласа:
— Завещание!
Обеспокоенный Пейроль подошел поближе.
На гробе лежал свинцовый пенал, опечатанный черными сургучными печатями. Так вот что означали последние слова Франциска-Карла-Генриха Гонзаги, герцога Гвасталльского.
Видимо, не доверяя своим приближенным, он собственноручно отнес документ в склеп и оставил его на хранение своей возлюбленной супруге.
— Потерпите, сударь, — отстранил подеста Пейроля, бесцеремонно протянувшего было руку к завещанию, — дайте мне исполнить мой долг. — Он взял пенал и показал его присутствующим: — Беру вас всех в свидетели, господа, что здесь, следует полагать, заключена последняя воля нашего дражайшего герцога, и передаю сей предмет в руки судей…
А через два часа в тронном зале дворца перед многочисленной публикой предстали два герцогских нотариуса и подеста. Подойдя к дивной работы лазуритовому столику, они выложили для всеобщего обозрения уже ставший знаменитым свинцовый пенал.
Потом сломали печати, вскрыли футляр — и подеста извлек оттуда пергаментный свиток.
Ни Винчента, ни Карл-Фердинанд на церемонию не пришли: она из деликатности, он — из гордости. Но Антуан де Пейроль с высокомерным видом стоял возле самого столика.
Завещание было очень длинным.
Мы избавим читателя от подробностей: мудрых советов будущему владетелю Гвасталлы, слов прощания с Дорией и Винчентой, распоряжений, касающихся отпевания и заупокойных служб, поминальных вкладов городским церквам, даров монастырям, щедрой милостыни бедным…
Пейроль с нетерпением, хотя и без особой надежды, ждал главных слов — и они поразили его в самое сердце. Размеренно, громким голосом подеста прочитал:
— «Мне благоугодно передать суверенные права на мое герцогство дочери моей Дории, которой поможет править ее супруг, благородный господин де Лагардер. От вышеназванной дочери моей Дории герцогский престол да перейдет по наследству к детям ее. Предаю проклятию и обвиняю перед Богом всякого и всякую, кто вознамерится воспрепятствовать исполнению моей ясно выраженной государевой воли».
Да, воля герцога была выражена совершенно ясно.
Что же до Винченты, то ей отец завещал внушительную ренту, но исключительно на правах неделимой и неотторжимой личной собственности. Муж ее даже не был упомянут.
Пейроль торопливо покинул собрание, подумав: «Завещание завещанием, а голова на плечах тоже кое-чего стоит!»
Герцог Мантуанский, выслушав доклад Антуана, дал волю своему гневу и поклялся истребить весь род Лагардеров.
Однако на людях он вел себя как ни в чем не бывало и вечером на поминках сидел на почетном месте во главе стола подле своей жены, как это предусматривалось придворным этикетом. Когда же после супруги остались наедине, Винчента сказала:
— Я рада, насколько это возможно в нынешних обстоятельствах, что покойный батюшка распорядился так, а не иначе. Милая Дория вышла замуж по любви, — однако она живет в бедности, в глухом углу, а у нее сын… Теперь она переедет в Гвасталлу и будет править герцогством на благо своих подданных.
Гонзага поклонился:
— Полностью согласен с вами, сударыня. Раз вы довольны, то и я доволен. Завет же вашего покойного отца для меня священен и навсегда останется таковым.
Безутешная дочь герцога Гвасталльского продолжала:
— А ренту свою я передам вам. Мне много не нужно.
Карл-Фердинанд молча поднес руку жены к губам и поцеловал ее.
Винчента еще сказала:
— Надо сообщить Дории о смерти отца и о доставшемся ей богатстве. Сегодня же напишу ей большое письмо, а завтра пошлю кого-нибудь из служащих мне дворян отвезти его.
Не прошло десяти минут после этого разговора, как герцог Мантуанский вызвал молодого Пейроля и сказал:
— Завтра поедет гонец в Аржелес к этим чертовым Лагардерам. За ним надо выслать погоню: он не должен пересечь Альпы. За Моденой начинаются глубокие ущелья, где всаднику немудрено упасть и сломать себе шею. Вы поняли?
V
КОРОЛЕВСКОЕ БЛАГОВОЛЕНИЕ
Замок По не назовешь великолепным, но в очаровании ему не откажешь. Конечно, древностью он не сравнится с замками, что высятся вдоль течения Луары, с крепостями Лангедока или старинными твердынями Бретани: камни, из которых он выстроен, еще не потемнели от времени.
Замок относится к XIV столетию. Именно тогда Гастон-Феб де Фуа возвел его на месте крепостцы, сооруженной одним из виконтов Беарнских в X веке.
В этом замке и ожидал граф д'Аркашон, губернатор Беарна, господина Лагардера.
Беарн — это поистине жемчужина во французской короне. Римляне, не без труда завоевавшие этот край, назвали его «Бегарнум». Потом сюда пришли варвары, и племена их, сменяя друг друга, задержались тут надолго…
В 1290 году беарнцы, оставшись без сеньора, отдали себя под власть графов Фуа. Когда же одна из девиц этого дома выходила замуж, она получила Беарн в приданое, и он отошел семье д'Альбре. Жанна д'Альбре, жена Антуана Бурбона, короля Наваррского, была, как известно, матерью Генриха IV.
С 1594 года Беарн стал одной из провинций французского королевства, что окончательно закрепил в 1620 году указ Людовика XIII. Вот почему этот уголок Пиренейских гор ныне озаряло сияние Короля-Солнце.
…На рассвете Рене де Лагардер и господин де Фоваз увидели две изящные башенки по углам главных ворот замка По и массивную квадратную башню с зубцами, венчающую здание.
Общеизвестно, что Людовик XIV был строг к своим министрам и наместникам, требуя от них добросовестного отношения к должности. Так что граф д'Аркашон, несмотря на столь ранний час, был уже на ногах. Узнав о приезде Рене де Лагардера, он в первую очередь распорядился дать молодому человеку, утомленному ночной ездой, поесть и передохнуть. Лишь после этого губернатор принял Рене в большом светлом кабинете, за окнами которого сияли снегами пиренейские вершины.
— Милостивый государь! — сказал гостю д'Аркашон. — Я удостоен чести сообщить вам о деле, касающемся вашего семейства и имеющем государственное значение.
