Читаем без скачивания Замок темного барона - Павел Бергер

7. Охота на ведьм

Ужас! Хотя голова Зиги не была разбита, но из аристократично вырезанной ноздри стекала тоненькая струйка крови, он перестал дышать, а его шея, на которой офицер Ратт неумело попытался отыскать пульс, была холодной как мрамор! Сопоставив все эти безрадостные факты, Пауль завопил на весь Замок не хуже оперного премьера:

— Фройлян Доктор! Герр Библиотекарь! Штандартенфюрер! Кто-нибудь!!!

— Что стряслось? — из дверей кабинета высунулось недовольное лицо библиотекаря, а снизу по лестнице спешил Шеф Кольбах.

— Штурмбанфюрер фон Клейст убился! Он поскользнулся на лестнице, упал и расшиб голову! — Пауль перепуганно перевернул холодное бездыханное тело.

— Полагаете, это веская причина, чтобы нарушать тишину в частных владениях? — возмутился герр Библиотекарь. — Вы еще ответите за несанкционированное вторжение!

Шеф умело провел рукой по виску Зиги и, оттянув веко, заглянул в глаз.

— Он жив, но, боюсь, ему потребуется доктор…

Доктор — наверху… Я там видел доктора Шталь, — с надеждой сообщил Пауль.

Вместе с Шефом они втащили травмированного Зиги наверх и уложили на кожаный диван, напрочь игнорируя бурные протесты библиотекаря.

— А где же фройлян Доктор? — Пауль недоуменно обвел взглядом совершенно пустую комнату, остановившись на слишком неуместной в классическом интерьере горке дамской одежды, увенчанной кружевным бельем.

— Милое дитя, — снисходительно-презрительным тоном обратился к Паулю герр фон Штерн и принялся разглядывать его, вооружившись золотым пенсне на черном шнурке. Серые острые глаза впились в Пауля, как глаза коллекционера в редкую марку или засушенную бабочку. Герр Библиотекарь смотрел сверху вниз — высокий и сухопарый, с прямым, украшенным благородной горбинкой носом, седыми, но все еще густыми волосами и профессорской бородкой клинышком, отчасти скрывающей глубокие морщины. Несмотря на все свое показное величие, библиотекарь все же был человеком очень и очень преклонного возраста и в силу этого имел полное моральное право использовать обращение «дитя» по отношению к гауптштурмфюреру СС…

— Бедное дитя, — повторил библиотекарь. — Кто внушил вам странную мысль считать эту молодую даму доктором медицины?

— Действительно, уважаемый библиотекарь фон Штерн, куда вы спрятали от нас эту молодую даму? — сухо поинтересовался Кольбах, сохраняя незаинтересованное выражение лица, и двумя пальцами высоко поднял лежавший на полу черный кружевной пояс от чулок, помахал им на уровне пенсне библиотекаря и отшвырнул в горку прочей женской одежды.

— Спрятал? — библиотекарь недоуменно оглянулся: видимо, только сейчас обратил внимание на отсутствие фройлян в комнате, нетерпеливо заглянул за громоздкий шкаф, потом подошел к окну, убедился, что оно заперто, удивленно поднял брови и хотел что-то сказать. Но не успел…

Зигфрид несколько раз конвульсивно вздрогнул на диване, открыл глаза, уперся стеклянным взглядом в потолок и забормотал:

— Я там и тогда — среди мрака и ужаса, грохота и хаоса… У моих ног лежит прах Рейха… Я вижу, как стынут трупы солдат Фюрера, заметенные снегом… Я слышу, как бомбы падают на Дрезден… — лицо Зиги оставалось неподвижным и бесстрастным. Он почти не открывал рта, но его богатый обертонами оперный голос раздавался со всех сторон, окутывая всех присутствующих вязким коконом. С каждой фразой голос становился все громче и уверенней, а звуки внешнего мира стихали, уступая дорогу его мощи. Скованные ужасом от картин, что рисовал голос, замолкли птицы, не шуршала трава, улегся, будто от испуга, ветер.

У Пауля волосы встали дыбом, холодок побежал за ворот, парализуя сознание, а в кончики пальцев впилось множество ледяных игл:

— Я слышу, как русские танки грохочут по нашим столетним мостовым… Я ощущаю, как арийская кровь струится по ступеням Рейхстага… Я вижу: над ним красное знамя… Я наблюдаю тот страшный суд… Я знаю, как каменная стена разрежет Германию надвое — на многие годы… Но когда она упадет, останется только прах… Прах тысячелетнего Рейха! — Зигфрид замолчал, несколько раз моргнул, его взгляд стал чуть-чуть более осмысленным. Он усталым шепотом добавил: — Я не хочу видеть этого снова — я не хочу дожить до этого кошмара… Я хочу умереть прямо сейчас… Здесь, в моем родовом Замке… — и в подтверждение серьезности означенного намерения снова закрыл глаза. Если хоть треть из видений штурмбанфюрера когда-нибудь осуществится, Пауль тоже предпочел бы улечься рядом — пусть даже просто на пол*— и умереть прямо сейчас!

Бедный Рейхсфюрер, если ему довелось быть очевидцем подобной удручающей сцены хотя бы раз! Бедный Шеф Кольбах, на чьи мужественные плечи пала ответственность за жизнь ясновидящего любимца Рейхсфюрера!

— Карл!!! Почему вы бездействуете?! — завопил теперь уже герр Библиотекарь, невесть как узнавший имя Шефа. — Вы же видите: девка удрала! Вместе с халатом! Нужно что-то предпринять! Срочно!!!!

На самом деле Шеф вовсе не бездействовал — штандартенфюрер Кольбах не из тех людей, которых можно пронять истерикой! Он стащил перчатку, смочил руки водой из графина и буднично обрызгал лицо Зиги — так хозяйки брызгают на выстиранное белье, прежде чем прогладить его утюгом. Потом тыльной стороной кисти похлопал родовитого медиума по щеке и, вытянув над его лицом ладонь с тремя выброшенными пальцами, спросил:

— Сколько пальцев, штурмбанфюрер?

Зигфрид неохотно открыл глаза — уже совершенно обыкновенные, тоскливо-голубые и переполненные слезами:

— Вальтер меня ненавидит — строит мне козни… Генрих меня ненавидит — отправил в эту дыру… Якоб меня ненавидит из-за оперы… Все меня ненавидят! Даже проклятый Замок! Каждый камень здесь меня ненавидит! Замок меня убьет… Убьет, как убил маму… Мою бедную маму… Лучше я умру сразу! Прямо сейчас! — глаза снова закрылись.

— Мать этого неуравновешенного юноши убил вовсе не Замок, а кокаин или морфий, — раздраженно вставил герр Библиотекарь и добавил приказным тоном: — Карл, немедленно! Слышите — немедленно! Бросьте этого потомственного юродивого и догоните чертову суку!

Никто не может приказывать Шефу. Конечно, никто из гражданских лиц! Именно поэтому герр Кольбах преспокойно, не спрашивая позволения, взял из пачки на столе сигарету, прикурил и удобно расположился на стуле, закинув ногу на ногу так, что колено верхней ноги сложилось строго под углом и ее щиколотка оказалась четко на колене другой ноги. Выглядит очень эффектно — правда, когда сам Пауль попытался так сесть, то с непривычки чуть не грохнулся со стула. прекрасный балага

Шеф отрешенно любовался колечками сигаретного дыма:

— Герр фон Штерн, вы продолжаете утверждать, что в помещении находилась дама? Будете настаивать — даже для протокола?

Невозмутимость Шефа окончательно вывела почтенного библиотекаря из состояния внутреннего равновесия, и он разразился грязной русской бранью:

— Сволочь, прекрасный балаган! Забыл, кто сделал из тебя идеального немца? Так я тебе напомню! Немедленно верни эту блядь и мои вещи!

Конечно, Пауль не понял ни единого слова, а вывод о том, что библиотекарь ругается именно по-русски, сделал исходя из эмоциональной окрашенности воплей на чужом наречии, мало подобающих сединам почтенного старца, а также из следующего логического построения. Этнический немец, библиотекарь профессор Александр фон Штерн был «фольксдойч» — репатриант из России, и вполне естественно, что он предпочитает браниться по-русски, избегая осквернять совершенную гармонию немецкого языка. Жалкое зрелище!

Шеф загасил сигарету и рассмеялся…

Пауль понял, как должен смеяться офицер СС. Так и никак иначе.

Сухо и холодно, как строчит пулемет. На одной ноте, с равными паузами, не меняя ни позы, ни выражения лица. Так, что каждый звук проникал в район печени слушателя и оставался там как маленький кусочек свинца.

Шеф Кольбах смеялся долго. Жутко, нескончаемо долго…

Под воздействием этого цинического смеха герр Библиотекарь перестал ругаться, упал в свободное кресло, снял пенсне, положил руки на колени и зло сказал уже на вполне академическом немецком:

— Молодая дама назвалась Катя Гинзбург, она известная русская пианистка… Пассия господина Деканозова. Вам это о чем-то говорит, штандартенфюрер Кольбах?

— Только о том, что у товарища Деканозова по-прежнему дурной вкус! Его так и тянет к пошлости, — Кольбах перестал смеяться, но сохранил на губах саркастично-снисходительную гримасу, отдаленно похожую на улыбку, и прикурил новую сигарету.

Смех Шефа обладал поистине магическими свойствами: он даже привел в чувство барона фон Клейста. Пока Кольбах смеялся, Зиги, тихонько подвывая, сел на кушетке, притянул к себе графин и стал пить большими глотками прямо из горлышка. Потом вылил остатки воды на руки и принялся тереть сперва виски, затем щеки, постепенно возвращая своему мертвенно бледному лицу полноценный цвет.