Не знал он и того, что в разных районах должны быть сброшены ложные десанты с целью отвлечь на себя внимание к силы противника.
А главное, не знал, что сам он и его товарищи, молча и неподвижно сидевшие с ним рядом в темной кабине, и были как раз одним из этих отвлекающих десантов.
Однообразно рокотали моторы, от дыхания людей, от близости горячих тел было тепло, рядом, тесно прижавшись к нему, сидел однокашник и товарищ но школе и училищу Сережка Кнутов.
Ладейников чутко вслушивался в окружающие звуки, но за ними, за обостренными сиюминутными впечатлениями, медленным фоном текли воспоминания.
...Вот старый дом в Обыденском переулке и школа с садом напротив заброшенной церкви, бывший французский пансион для девиц.
Вот вечерние озорные прогулки по Остоженке или по набережной, старая Бутьевка — район опасных драчунов и шумные, с разбитыми носами и горючими слезами схватки в подворотнях.
А позже — боксерская секция на «Динамо» и радости первых побед, и городские соревнования, и снова победы, и первые жетоны и звания.
Военное училище. Комсомол. Большая жизнь с ее бессчетными дорогами, из которых он выбрал одну — дорогу солдата.
Он еще был курсантом училища, еще совершал первые прыжки с парашютом, когда началась война.
Курсантов торопили. То, на что раньше полагался час, теперь осваивалось за полчаса.
И в январе 1942 года лейтенант Ладейников, стоя в строю, в новой форме, ожидал назначения.
А рядом стоял Сергей Крутов.
Они жили в одном доме, учились в одной школе. Вместе занимались боксом и вместе пошли в училище.
Вместе они получили назначение и в 8-й воздушнодесантный корпус.
Нравом друзья отличались немало.
Дружить с Василием Ладейниковым было нелегко. Характер у него был прямой, резкий, бескомпромиссный. Одинаково, что в третьем классе школы, что на последнем году училища. Только там речь шла о том, чтобы взять вину на себя за грехи Сережки Крутова, коль скоро наказание грозит всему классу, а Сережка не признается. А здесь — о том, чтобы категорически отказаться от должности командира курсантского взвода в тылу и добиться, дойдя до генерала, чтоб поспали на фронт.
Откуда такой характер? От отца, тоже военного, политработника? Или от матери — секретаря одного из московских райкомов? Они погибли в автомобильной катастрофе, когда их сын учился в десятом классе. И хотя у отца и матери были влиятельные друзья, пытавшиеся помогать ему. Ладейников не только сам, без протекции, поступил в училище, но еще и умудрялся заботиться об оставшейся в Москве младшей сестре. Помощь он вежливо, но твердо отвергал.
А Крутов был другим. Он тоже увлекался спортом, неплохо учился и обладал хорошим, даже добрым характером. А вернее, у него вообще не было характера. Он всегда соглашался с последним выступавшим, шел туда, куда шло большинство, ни в чем никому не мог отказать, а потому вечно всех обманывал.
Любил пошалить, но не повиниться в своих шалостях, подраться, но лучше, если вдвоем на одного, затеять какую-нибудь авантюру, но желательно чужими руками...
Особого энтузиазма в связи с назначением на фронт Крутов не испытывал, но и уклоняться не собирался.
На фронт так на фронт.
И вот теперь они летели вдвоем — он к Василий Ладейников — оба лейтенанты-десантники.
Так сидели они рядом, размышляя о былом, о жизни, которая еще вчера была их жизнью, а теперь казалась такой же далекой, как покинутая ими земля. Сквозь ровный рокот моторов стал доноситься, нарастая, гул, сначала легкие, а потом все более громкие хлопки, треск и завывания — самолет пролетал над линией фронта.
Неожиданно раздался чудовищный грохот, лязг, свист, машину подбросило вверх, качнуло в сторону, швырнуло вниз, моторы как-то странно взревели.
Обернутые брезентом тюки заскользили по кабине, толкая десантников.
В стенах самолета словно открыли иллюминаторы — возникли отверстия с рваными краями. Сразу стало холодно. Ветер ворвался сквозь пробоины, засвистел по кабине, запорошил ее мелким сухим снегом.
Посветлело от полосующих небо голубых лучей прожекторов, цветных пунктиров трассирующих пуль, от зарева близких и дальних разрывов. Внизу вся земля полыхала огнем, гремела, стонала.
А наверху, спокойное, бесконечное, неподвижно висело черное небо, и подмигивали с него тусклые, в морозной дымке белые звезды.
Когда раздался взрыв, Крутов с силой сжал руку Ладейникова, прижался к нему.
Ладейников не пошевелился.
Летели еще долго, бесконечно долго, как казалось десантникам.
Наконец пошли на снижение.
Вышел летчик, неуклюжий в теплом комбинезоне. Подал знак «Приготовиться!».
Люди встали, проверили парашюты, снаряжение, оружие, застыли в ожидании.
Открылась дверь.
Новый сигнал. Ладейников поднял руку и негромко скомандовал: «Пошел!»
Первым в ревущий мрак прыгнул Крутов. Потом первый солдат, второй, третий, четвертый... Ладейников покинул самолет последним.
Когда, встряхнув его, раскрылся над головой купол, Ладейников прежде всего приготовил к стрельбе автомат, потом поглядел вниз.
Оттуда, казалось, очень медленно приближалась земля. Она была вся расцвечена огнями, и он подумал: как только летчики сумели разыскать в этом огненном хаосе ориентиры?
Вот где-то горят костры. Там, дальше, у черного, резко выделяющегося на снежном фоне леса, другие. Вон еще, и еще...
А здесь горит деревня, догорает другая.
Неожиданно в черное небо взлетают зеленая, красная ракеты. И внезапно целый фейерверк ракет прорезает багровую мглу.
Земля налетела мгновенно, снег смягчил приземление, залепил лицо, обжег щеку. Ветра почти не было. Погасив парашют и сбросив подвесную систему, Ладейников огляделся. Сорвал шлем. Было тихо. Лишь где-то очень далеко слышалась канонада и затихал, слабея, рокот уходившего самолета.
Вынув фонарик, он посмотрел на карту и сразу понял — их выбросили километрах в десяти от заданного места.
Подал сигнал. Люди собрались неожиданно быстро. Не прошло и получаса, все двадцать двинулись в путь — туда, где надлежало приземлиться, за десять километров.
Что ждало их на пути? Заметили их или нет? Быть может, они уже окружены или сами идут в расставленную западню? Выслав двух бойцов вперед, Ладейников повел людей к лесу.
Снег лежал глубокий, и все-таки в ночном воздухе уже ощущалось приближение весны.
От черных голых стволов исходил острый запах мокрой коры, веяло сыростью, мороз не щипал щеки.
Шли молча, высоко поднимая ноги, проваливаясь, обходи старые буреломы. Наткнулись на тропку. Посветив фонарем, Ладейников сверился с картой.
