А лет через десять Ленг доказал, что излучение Черного облака представляет собой естественную суперпозицию пространственно-временных колебаний.
Так-то!
— Но ведь 0,983 — это еще не единица! Сейчас же компьютеры считают вероятность сигнала стопроцентной. Метод прогнозируемых контр-ошибок позволяет…
— Допустим, это сигнал, — согласился Гюнт. — И каково его содержание? Ведь что-то расшифровано, пусть отрывки, куски. Есть в них смысл?
— Есть, — выдохнул Занг. — Речь идет о глобальной катастрофе на планете, которую ее обитатели называли Гемой. В результате спонтанного воспроизводства радиоактивности большая часть человечества Гемы погибла, остальные укрылись в глубинных убежищах.
— Сигнал бедствия послан ими?
— Вот здесь-то и начинается непонятное. С одной стороны, получается, что через некоторое время гемяне вымерли. А с другой… Кто-то же послал этот странный сигнал бедствия!
— И что говорят экстра-компьютеры?
— Они утверждают: «Сигнал послали личности». — «Люди?» — спрашиваю. «Нет».
— «Кто же?» — «Личности». Не роботы, не индивиды, не существа — ЛИЧНОСТИ! К каким уловкам я ни прибегал, как ни варьировал вопрос, ответ был один:
ЛИЧНОСТИ, ЛИЧНОСТИ, ЛИЧНОСТИ!
— Загадка… — задумчиво произнес Гюнт.
— Да, чуть не упустил. Сообщение заканчивалось действительно загадочной фразой: «Не дайте бесследно исчезнуть нашим… нужны всему… во Вселенной».
— А почему не умножили число выборок, не продолжили прием? Сообщение наверняка периодически повторяется!
— «Поиск» вышел из остронаправленного луча.
— Так что же вы… Надеюсь, засекли угловую координату Гемы?
Занг обиженно нахмурился.
— Засек, и с высокой точностью! Сколько ни сканировал «Поиск», нащупать вакуумный луч вновь так и не удалось.
12. Поединок
Джонамо получила приглашение — не вызов, именно приглашение! — от Председателя Всемирного Форума — честь, которой удостаивались немногие. До этого она даже не представляла, как выглядит Председатель. Для нее он был чистейшей абстракцией, деталью общественного механизма, пусть и очень важной, но деталью. Однако за ней скрывалась человеческая личность. И если рабочие функции Председателя ни для кого не составляли тайны, то сам он оставался как бы за плотным занавесом. И заглядывать за него было не принято.
Обдумывая причину необычного приглашения, Джонамо вспомнила то, что знала о Председателе. Его не избирали в обычном понимании этого слова. За него, как за человека, носящего конкретное имя, не голосовал никто. Заняв свой пост, Председатель вообще лишился имени…
По существу, граждане Мира заказали компьютерам главу Всемирного Форума, как заказывали информацию или вещи. Каждый высказал мнение, какими качествами должен обладать будущий Председатель. Джонамо тогда еще не достигла совершеннолетия, а то бы ответила на вопрос компьютера так: «Я хочу, чтобы у него были доброе сердце и могучий ум». Но ее не спросили.
Большинство сочло, что Председателем должен стать обыкновенный человек, способный понять нужды обыкновенных людей и наделенный их лучшими качествами. Не вождь и не гений, а просто человек, пока еще не связанный семейными узами. Последнее условие только на первый взгляд могло показаться странным: ничто не должно было мешать становлению Председателя.
Джонамо знала, что дисперсия личностных мнений по вопросу о качествах Председателя оказалась минимальной, и для компьютеров не составило большого труда выбрать индивида, наилучшим образом удовлетворяющего выдвинутым (в числе прочих и им самим) требованиям.
Выбор считали удачным. Но в представлении Джонамо Председатель оставался обезличенной фигурой. И сейчас она казалась себе столь же обезличенной пешкой, которую ожидает поединок с заранее предопределенным исходом.
Так размышляла Джонамо, поднимаясь по мраморной лестнице старинного особняка, традиционно служившего председательской резиденцией.
— Я поклонник вашего дарования, — почтительно произнес моложавый седой человек, выходя навстречу.
— Вы? — изумленно воскликнула Джонамо. — Простите, я видела вас на моем концерте… Но тогда вы сказали…
— Кстати, это была наша вторая встреча. Вспомните Оультонский заповедник, лисенка, гонар…
— Вот уж не думала…
— Да, пути судьбы неисповедимы, банальная истина! Я рад встретиться с вами снова. Здесь, где ничто вам не угрожает.
— Кто знает, — улыбнулась Джонамо.
Председатель усадил ее в глубокое кожаное кресло, очевидно, предназначавшееся гостям. Сам сел напротив.
— Люблю старину, — пояснил он, уловив удивленный взгляд гостьи.
— Даже на работе?
— У меня нет другого дома.
— Простите мою неосведомленность.
— Нередко во мне видят… что-то вроде компьютера в человеческом облике, — с горечью проговорил Председатель. — А компьютеру неведомо, что такое родной дом.
— Вы одиноки, — утвердительно произнесла Джонамо.
— Как и вы. Я догадался об этом еще в Оультоне, а во время концерта утвердился в своей догадке. Так играть, как играете вы, может только очень одинокий человек. Одиночество наделило вас магической властью над людьми. И она меня пугает.
— Я не употреблю ее во вред людям.
— Не зарекайтесь. История учит, что власть, сосредоточенная в руках одного человека…
— Вы говорите всерьез? — изумилась Джонамо.
— Более чем, — кивнул Председатель.
— Очень жаль. Значит, вы ничего не поняли в моей игре.
— Ошибаетесь. Язык вашего творчества понятен всем, в том числе, разумеется, и мне. В нем нет места фальши и недоговоренности. Он не нуждается ни в переводе, ни в пояснениях. В этом его сила.
— Думаю, не только в этом, — задумчиво промолвила Джонамо. — Но так или иначе спасибо за комплимент.
— Сегодня я меньше всего расположен к комплиментам.
— Вы сказали, что мое творчество правдиво. Для меня это высшая похвала.
— Пусть будет так. Но беда в другом. Вы превращаете искусство в орудие пропаганды. Между тем искусство и политика суть разные вещи.
— Хотите сказать, что они несовместимы?
— Нет. Но у них различные цели.
— Я делаю то, что диктует мне сердце, — сдержанно возразила Джонамо.
Председатель встрепенулся.
— Браво! Не ум, не рассудок, а сердце! Иных слов я от вас и не ожидал.
— Женщина мыслит сердцем. Впрочем, откуда вам это знать!
— Вы умеете быть жестокой… — не сразу нашелся Председатель. — Возможно, я заслуживаю такого отношения. Но разговор не обо мне, а о вас и вашем искусстве.
Джонамо уловила жесткие нотки в голосе Председателя.
— Это я понимаю, — сказала она с оттенком иронии.
— Тем лучше. Потому что при всей неоспоримой значительности вашего творчества, а может быть, именно поэтому оно источник подлинной смуты.
— Выходит, я возмутитель спокойствия? — спросила Джонамо, уже не стараясь скрыть сарказм.
— Совершенно верно. Ваша игра приносит вред хотя бы тем, что вселяет в души смятение, вызывает брожение умов. Это я испытал на себе. Слушая вас, начинаешь жаждать поединка с жестокими великанами. Но мы-то знаем, что великаны суть всего-навсего ветряные мельницы.
Джонамо, не мигая, смотрела Председателю в глаза, и тот, не выдержав, отвел взгляд.
— Да-да… ветряные мельницы, — повторил он. — А великаны остались в прошлом.
— Вы правы. Великаны остались в прошлом… И тем это страшнее.
— Не понял…
— И вряд ли поймете.
Наступило неловкое молчание. Председатель сделал неуловимый жест, и на столике перед ними появились чашечки кофе и конфеты.
— Хотите подсластить пилюлю? — дерзко поинтересовалась Джонамо.
— О чем вы? — с поразившей ее дрожью в голосе произнес Председатель.
Его холеное, тщательно выбритое лицо с гладкой, не по возрасту, кожей как-то сразу посерело, покрылось налетом усталости. Таким он был, когда подбежал к ней с криком: «Вы живы?» Джонамо показалось, что она видит ссадину на его лбу. Он быстро тогда загородился маской уверенности, невозмутимости, спокойствия, которую привык носить при посторонних. Но несколько мгновений оставался самим собой, как сейчас. Ей стало даже жалко этого, судя по всему, незлого человека. Так ли уж он виноват, что не может преодолеть сложившийся стереотип мышления? Тот стереотип, с которым она борется своим искусством!
«Не вождь, не гений…» — Не кажется ли вам, — нарочно растягивая слова, чтобы они не опережали мысли, проговорила Джонамо, — что наше общество… как бы стерилизовано?
— Что вы хотите этим сказать? — ответил вопросом на вопрос Председатель, но уже без боли, даже с признаками заинтересованности.
