Читаем без скачивания Пока не взошла луна - Надя Хашими

Не будь у меня такого опыта, я считала бы, что нельзя тосковать о том, кого не знаешь. Никогда не подумала бы, что этим будет наполнена вся моя жизнь.

Как же мне хотелось решиться и усадить его в кресло, и умолять, чтобы он говорил дальше, чтобы рассказал все о моей маме. Тогда я хотя бы знала женщину, о которой скорблю. Мне нужно было спросить об их первой встрече, о ее голосе и любимых блюдах, о форме ее рук. Чтобы я могла закрыть глаза и представить ее, и услышать, как она хотя бы раз произносит мое имя. Но воскрешать образ моей матери – это было все равно, что пытаться напеть мелодию, которой я никогда не слышала.

Падар-джан быстро ушел, словно чувствуя, о чем я попрошу, если он задержится. Я слышала торопливо удалявшиеся шаги и сидела, уставившись на свои руки в фиолетовых пятнах от моркови, которую вырастил мой отец.

Конечно же, Кокогуль говорила с моим отцом о сыне аги Фируза, но по его поведению я не могла определить, что он об этом думает. Я не надеялась, что он прямо заговорит со мной, – такие вопросы между отцами и дочерями не обсуждались.

В этих делах посредницами выступали матери, передавая сведения и редактируя их согласно своим целям. В нашей семье Кокогуль воспевала сына аги Фируза так, словно сама его родила.

Хотел ли падар-джан, чтобы я вышла замуж и покинула дом? Мог ли он отказать сватам?

Мне оставалось лишь гадать.

Я снова пришла в сад поговорить. Когда я услышала, как меня зовут по имени, меня это обескуражило. Раньше меня здесь не знали, а теперь я чувствовала себя взволнованной и в то же время беззащитной. Я хотела познакомиться с ним.

Под шелковичное дерево я вернулась на следующий день. В лицо мне бросилась краска еще до того, как я ступила на траву. Я играла в опасную игру. Но во флирте мы были столь же виновны, как два воздушных змея, чьи леера перепутал своевольный ветер, правда ведь?

Сквозь дуновение ветерка донесся свист. Я улыбнулась, вдыхая свежий воздух. Он пришел. Я откашлялась, собираясь поздороваться. Он услышал.

– Салам, – приветствовал он.

– Салам.

– Как твои дела?

– Хорошо. А твои?

Разговаривая с ним, я становилась все смелее.

– Хорошо.

Лучи солнца проникали сквозь ветви шелковичного дерева, согревая мое лицо. Я жмурилась, но продолжала стоять на месте. Этот свет успокаивал мои нервы. Интересно, чувствует ли он то же самое?

– Сегодня я видел юношу, которого тебе сватают.

После этих слов я затаила дыхание.

– Правда? Где, как?

– Возле пекарни. Я покупал тесто для мамы, а он гулял неподалеку с друзьями. Обычное его времяпрепровождение.

Слова он подбирал медленно и осторожно. Но его тон выдавал то, чего слова не говорили.

– Тебе повезло, что ты пошла в школу тогда, когда пошла. Никакие замечания учителей не могли его приструнить. Я слышал, что когда он наконец окончил школу, то учителя это отпраздновали.

Он знал о том, когда я пошла в школу. Как так получилось, что он столько знал обо мне, а я о нем ничего?

– Кажется, ты хорошо осведомлен о моей жизни. А я о тебе понятия не имею. Могу лишь сказать, что ты любишь подглядывать за соседями и читать стихи, сидя на деревьях.

Он засмеялся.

– Отсюда лучше обзор. Но твое любопытство обоснованно. Что ты хотела бы узнать обо мне?

– Что ты изучаешь?

Я подергивала травинки, пытаясь представить его лицо.

– Инженерное дело. Я почти окончил университет. Может быть, поэтому я люблю сидеть там, где птицы. Издалека лучше видно, как работают разные вещи, как вода течет с возвышенностей в низины.

– Звучит так, словно тебе все это очень нравится.

– Так и есть.

– Я тоже хотела бы учиться в университете.

– А по какой специальности?

Несколько месяцев назад я много размышляла над этим вопросом, однако ответа не нашла. Я вдруг поняла, что все последние недели совсем не строила планов на будущее. Перестала думать о том, что я хочу делать. Дедушку это разочаровало бы. Мой ангел-хранитель из сада, если он действительно существовал, покачал бы головой. Так чем же я когда-то стремилась заниматься?

Ответ слетел с губ так быстро, словно я все решила еще много лет назад. И решение оказалось самым естественным.

– Я хочу преподавать. Думаю, нет ничего важнее преподавания. Конечно, инженерное дело – это тоже важно. И все-таки даже инженеров должен кто-то учить.

– Правильно. Учителя – они как дрожжи. Без них тесто не поднимается. Ты будешь прекрасным учителем.

– Не знаю, смогу ли я пойти в университет. – Мой голос замер.

– Семья тебе что-нибудь говорила?

– Нет. Думаю, они скажут мне, когда сами примут решение. Я словно уже и не родная в этой семье. Моя мать и сестры так заняты гостями, подарками, церемониями. Я окружена всем этим, а сама словно невидимая. Девушка, жившая когда-то в этом доме. – На последней фразе у меня сорвался голос.

– Ты не невидимая. Я могу смотреть на тебя, даже закрыв глаза. Слышать твой голос, даже когда я один. Ты какая угодно, только не невидимая.

Эти слова содержали признание, которое поддавалось лишь одному объяснению. Он был единственным человеком, чей голос я хотела слышать, единственным человеком, который говорил со мной обо мне. Он как будто преодолел стену между нами, и теперь я стояла, положив голову ему на плечо.

– Тебе не следует так говорить, – сдержанно сказала я. Этим ответом я непроизвольно пыталась защититься.

Он понял.

– Тогда знаешь что? Давай помолимся. Что скажешь?

Молитва была близка мне. Когда с ближайшего минарета звучал азан, меня это успокаивало. Пять раз в день я могла делиться своими мыслями с Богом, просить о милосердии и молиться, чтобы мама и дедушка пребывали в райских садах. Что, если два голоса долетят до Аллаха лучше, чем один лишь мой?

– Хорошо, – ответила я, ожидая, пока он начнет.

– Во имя Аллаха, Милостивого, Милосердного…

– Во имя Аллаха, Милостивого, Милосердного…

Он читал простую молитву, а я тихо повторяла за ним, прикрыв глаза. Закончил он незатейливой просьбой:

– Аллах, пожалуйста, яви милость моей соседке. Помоги ей избежать пути, который готовят для нее другие с этим сватовством. За последние недели она вздохнуть не могла свободно. Если это сватовство примут, станет лишь хуже. Тебе это ведомо лучше, чем кому-либо. Пожалуйста, найди для нее способ обрести дом, где ее бы ценили. Пожалуйста, найди для нее способ получить поддержку, когда она будет делать свой выбор, и помоги ее родственникам принять наилучшее для нее решение. Молю, дай ей свободу, чтобы она могла учиться, стать преподавателем и, в свою очередь, помогать другим. Молю, не позволяй, чтобы ей препятствовали в достижении ее целей.

Помолчав, он добавил:

– Пожалуйста, помоги и мне добиться моих целей в учебе и в жизни. Молю Тебя о счастливом будущем для нас обоих.

Если бы я могла заглянуть в будущее и узнать ответ на наши молитвы, не знаю, продолжала бы молиться или нет. Решился бы он произнести эти слова или нет. И мне страшно думать о том, что он все-таки решился бы. Но еще страшнее от того, что могло бы случиться, не произнеси он тех слов.

В тот вечер, уже в постели, я думала о Робиаи Балхи. Это легендарная афганская поэтесса. Она жила в десятом веке и была дочерью правителя. У нее был дворец, полный слуг, готовых выполнить любое приказание. Когда умер отец, брат стал ее опекуном. Робиаи жила в роскоши, но одиноко, и заполняла пустоту своих дней стихами, которые сама сочиняла.

Но любовь приходит даже туда, где нечем дышать, и Робиаи влюбилась в красивого юношу по имени Бакташ. Они обменивались любовными посланиями и стихами. Брат Робиаи узнал об этом и приказал отвести сестру в баню, где ее погрузили в проточную воду, вскрыв вены на руках.

Робиаи написала свое последнее стихотворение кровью на стене бани, признаваясь в вечной любви к Бакташу.

Мы не могли говорить о любви. Это явление мы наблюдали только в стихотворениях, а еще в некоторых песнях из импортных болливудских фильмов, где чем трагичнее разворачивались события, чем суровее были небеса к влюбленной паре, тем крепче становились их чувства. Вот что нам внушали, хоть и невольно. Покойная мать, нежеланный претендент на мою руку, юноша из сада – для превращения моей жизни в потрясающий фильм о любви сошлись все необходимые условия. Мое сердце – сердце подростка – отчаянно колотилось в ожидании завтрашнего дня.

Крепко зажмурив глаза, я пыталась вспомнить последнее стихотворение Балхи, но в памяти остались только две заключительные строки:

Ты представь, что уродство вещей – красота,Сладким медом тебе станет яд на устах.

Когда я вышла из комнаты, Кокогуль как раз стояла на пороге. Ее голос разносился по коридорам. Она кричала все громче, пока не достигла истерической верхней ноты.

Кокогуль пронеслась мимо меня. Я наклонилась поправить чашки, которые она едва не сшибла со стеклянного столика.