Читаем без скачивания Саперы - Артем Владимирович Драбкин

— А, теперь-то я вижу.

Забинтовал он меня, и поехал я к своей части в 26-ю. Была там у нас капитан медицинской службы из Ярославля, с медицинской школы. Ночью разбудил ее, говорю:

— Вот такое дело.

— О, Задунаев!

— Ты, будешь меня лечить?

— Нет, с такой раной не смогу. Завтра я тебя отправлю.

До марта месяца пробыл в госпитале. Потом попал в другой батальон — отдельный инженерный 238-й, под Старую Руссу, на Ленинградском направлении. Это уж был 1943 год. Вот так и жил…

Сколько у вас ранений?

Дважды раненный, и один раз контуженный под Старой Руссой. В тот раз ходили мы с разведкой. Капитан Калинин, Жилин, Чередняк Ванька и Кириллов Сергей Андреевич. Поставили нам задачу: узнать, какая у них техника, живая сила и прочее. Пошли вечером. А Кириллов был с 1908 года, сам родом с тех мест, из села Сергушкино. Это рядом с Рамушево. Так он кого-то там встретил знакомого и узнал, что его стариков и родителей немцы сожгли в сарае, а сына и дочку отправили в Германию. И потом, когда в Венгрии мы взяли человек сто или больше пленных, он подходит:

— Разреши мне их вести!

— Да я бы тебе разрешил, но ты на все семьдесят нажмешь! Ты меня понял?

— Да я-то понял. Паша, честное слово…

Метров триста, наверное, они отошли — застрекотало. Я говорю: «Ну, все…»

Отговорил я его перед начальством. Каталажка бы была точно. Разные были на войне люди. Были и узбеки, были и татары. Командир роты был татарин Хабибуллин, Герой Советского Союза. Он дурь захотел показать, так его сразу сняли — снайпер. А он как хотел…

Под Старой Руссой что еще запомнилось?

Под Старой Руссой первый бой сорвался по причине того, что наш майор перешел на сторону немцев.

Даже так?

Да, еще и сколько переходило, еще и полковники другой раз. А ведь было все подготовлено там, определено. Столько собрали «катюш»…

Под Старой Руссой стояли до января 1944-го. Ночами делали проходы в минных полях, для танков.

Опишите, как снимали мину.

Щупом. Потом стали «двойные» давать, с миноискателем, — у немцев же все мины железные. Была у них еще такая противопехотная, с нажимными ушами. На них кладется фанерка или ставится натяжной взрыватель. Наступил — она на полтора метра взлетела, и триста шестьдесят шариков разошлись. Еще встречалась хитрая мина с нижним взрывателем. Эту не разминируешь. Ее только кошкой на веревке. Только так, и никак иначе.

С ленинградского направления нас забрали на 4-й Украинский фронт, весь батальон. Мы там чуть не целый год очищали всю Украину от мин. Я со своим взводом снимал по двести штук на день. С Харькова начинали чистить. Там, как дров, было навалено немецких снарядов. Ведь город три раза переходил из рук в руки. Помню, сначала яму выкопаешь… хорошо, что еще они не были в полном боевом — не хватало взрывателей. Их вывозили за несколько километров от Харькова, потом заряжали и стреляли в штабель. У меня как-то один ящик улетел на три километра, до самых Крючков. Прислали мне депешу…

К бабке втроем пришли:

— Бабка, где у тебя тут гости?

— У меня никаких гостей нема.

— Сказали, у тебя один гость прошел через стенку.

Бабка тут задумалась. Смотрю — одна стена уже замурована и побелена. А в другой-то стене еще глина не замазана. Я тут «раскорикал», вытащил его, положил на крыльцо, говорю бабке:

— Ну, наливай нам горилки по «черепеньке».

— Не маю горилки.

— Эх, бабуля…

Потом ездил по городам, учил молодых, женщин учил разминированию. В Мерефе, в Купянске учил. Потом меня на Черное море посылают. В Ялы Мойнаке жил, на самом берегу Черного моря. (С 1948 года — Заозерное. — Прим. С.С.) Татарские деревни, метрах в двухстах санаторий «Чайка», как будто сегодня поставлен, — ничего не тронуто. И Евпатория была нетронута, и Симферополь. Потом еще посылали в Бахчисарай. Там немец отдыхал, поэтому они жили спокойно. Сказали, что там заминирован завод. Но оказалось, что ложная тревога.

Много всплывало морских мин. В ней тринадцать взрывателей, куда ни ткнись, все сработает. Поэтому «добавку» укладывали прямо на взрыватель и подрывали…

Один раз подрывали такую, а рядом рыбный завод стоял. Я велел двери открыть, рамы выставить. Не послушали. С директором все пришлось под расписочку оформлять. Он там не открыл одну раму — ее выставило. Будка стояла сторожевая — ее на другое место переставило. «Видишь, — говорю, — что наделал! Будка-то ладно. А раму ты будешь делать».

Потом как-то у моря обнаружились семь бомб по двести пятьдесят килограммов. Все лежат вместе, в Евпатории, прямо на берегу. Выкопано немножко, на метр примерно. Все культурно. Спрашиваю:

— Как к вам попали сюда бомбы-то?

— Не знаем, кто их привез, где выгружали…

В Крыму пробыл до 1944 года. В 1945-м войну закончил в Чехии. Но перед этим еще были Румыния, Венгрия, Вена… Румыния — там цыгане. Ее быстро прошли. Чудной народ, конечно. Русского там не встретишь ни одного. В Венгрии народ совсем иной — эти косо глядят. Австрию брали — тамошний народ более ласковый.

Трофеев не привез. Хоть бы какую-нибудь штучку привез домой — нет, ничего.

Участвовал в боях за Вену. Вот медаль. Вена — это уличные бои. Мы там стояли у Дуная. Вроде и особых боев-то не было. Но потом началось. Мы около недели держались, а после нас столкнули в Дунай. Командир взвода надел белую кубанку. Я ему говорю: «Санька, пропадет твоя кубанка и ты вместе с ней». С него сбили эту кубанку к е… матери, и в руку ему пуля попала. Но жив остался.

Потом в Чехию зашли. Там я под конец войны шел из разведки, и встречается мне капитан Тарабарин:

— Ребята, война кончилась.

— Ты капитан что-то не того. Не чокнулся? В самом деле?

— В самом деле.

— Да как же это, только что отбивались. Полчаса может…

— Мне не веришь, так поверь моим солдатам.

Мы потом на станции Хлум еще долго стояли. Из нас составили погранотряд. А потом мы из Чехии переехали под Белую Церковь, шестьдесят километров от Киева. Там дослуживал до 1947 года.

А чехи так себе народ… К одним сходил в гости, с девушкой познакомился, с чешкой. То да се, спросил ее:

— Поедешь ко мне в Россию?

— Нет…

А тут еще выяснилось, что отец-то ее пришел без ноги и воевал-то не где-то, а под Великими