Иногда выносили, а вызывать «скорую» забывали или ленились. Тогда поутру «скорая» выезжала на труп.
Данилов пробежался глазами по перечню проведенных лечебных мероприятий, указанных в сопроводительном листе, и, чтобы подбодрить молодого коллегу, сказал:
— Терапию вы провели на уровне. Спасибо.
Коллега зарделся совсем по-девичьи. Данилов расписался в приеме и начал осмотр.
Расспрашивать не стал – какой смысл задавать вопросы наркоману, застрявшему где-то на перепутье между мирами? И так все ясно. Руки-ноги в отвратительных, даже на врачебный взгляд, кровоточащих или покрытых струпьями язвах различной давности, где нет язв – там кровоподтеки, синие, багровые, желтые, лиловые. На тощих ляжках – желваки от инъекций. Так и должно быть, ведь вены парень себе уже «сжег» («крокодил» справляется с этой задачей быстро, за два-три месяца), а теперь вынужден колоть наркотик внутримышечно. Колется, ясное дело, не меньше четырех-пяти раз в сутки.
После осмотра Данилов ненадолго призадумался.
— Хотите отправить его в реанимацию? — прищурилась медсестра Таня. — Не возьмут.
— Нет, просто прикинул прогноз, — ответил Данилов. — Это же жуткое дело, когда в таком возрасте счет идет на недели.
— А по мне – скорее бы они все передохли, наркоши проклятые! — нисколько не стесняясь присутствия пациента, заявила Таня.
Пациент, ощерив в улыбке гнилые зубы, витал в неведомых обычным людям сферах.
— В парке возле дома гулять противно – кругом одни шприцы и упаковки из-под лекарств!
— Мне понятен ваш гнев, Таня. Можно сказать, что я его полностью разделяю. Но вот насчет «лечить – не лечить» согласиться с вами все же не могу.
— Почему? Только не надо про клятву, Владимир Александрович!
— Если врач говорит: «Этого лечить буду, а того нет», он перестает быть врачом. Тоже своего рода наркомания – стоит только начать, а дальше пойдет по нарастающей. — Чтобы не терять время попусту и поскорее отправить отчаянно вонявшего пациента в отделение, Данилов одновременно говорил и заполнял историю болезни. — Сегодня мы не лечим наркоманов, потому что их лечить бесполезно, завтра перестанем лечить дедушек и бабушек, потому что им все равно скоро помирать, послезавтра откажемся лечить всех, кто нам не симпатичен… Улавливаете мою мысль? Нельзя брать на себя полномочия решать, кому жить, кому умирать без лечения…
— Так этот и так помрет, и эдак! — Таня кивнула на безучастного ко всему «крокодильщика». — Двадцать три года парню, мама дорогая!
— Стоит только начать! — многозначительно повторил Данилов. — Пусть высшие силы сами вершат свой промысел, а мы будем делать то, что должны делать.
— Но согласитесь, что от работы надо получать какое-то моральное удовлетворение! — не уступала Таня. — А какое тут может быть удовлетворение?
— Рост профессионализма. — У Данилова пропала охота продолжать разговор.
Таня поняла это и постучала в стену, вызывая санитарку, чтобы отвезти «крокодильщика» в отделение.
— Мне еще минут на пять, — предупредил Данилов, повышая темп письма.
— Отвезем, пока он тут не обосрался, — сказала Таня, — а историю потом отнесу. Пишите спокойно.
Вообще-то больного полагается поднимать в отделение с заполненной историей болезни, но из любого правила существуют исключения.
— Я сам принесу, — ответил Данилов. — Чего вам два раза бегать? Кстати, Таня, такой вопрос – у нас в «отраве» кто-нибудь из врачей музыкой увлекается? В смысле игры на инструментах.
— Увлекается, Ямпольский из реанимации на гитаре играет и песни пишет. Слышали про группу «Склеп генерала»? Он там бас-гитаристом.
— Не слышал.
— Как же так? — искренне удивилась Таня. — Они много играют – в клубах, на фестивалях. Я – женщина темная, от музыки далекая, и то два раза их живьем слушала. А вы что, тоже увлекаетесь?
— Немножко.
— Только голову на подушку положишь, как на тебе! — Появление санитарки Людмилы Григорьевны всегда сопровождалось ворчанием. — Что, этого везти, что ли?
— Нет – меня! — съязвила Таня.
— Тебя везти незачем – пешком дойдешь. — Санитарка подкатила каталку поближе к «крокодильщику».
Пока они с Таней укладывали пациента на каталку, Данилов дописал историю.
— Вот, пожалуйста.
— Быстро вы управились, — похвалила Таня, обворожительно улыбнувшись Данилову. — Можете отдыхать!
— Спасибо за разрешение, — ответил Данилов.
С Таней Данилову надо было держать ухо востро. Она не скрывала того, что он ей нравится. Прямо об этом не говорила, но на каждом дежурстве по нескольку раз давала понять. Взглядом, улыбкой, вроде бы как случайными прикосновениями, намеками. Данилов понимал, что стоило ему поддержать Танину игру или сделать хотя бы один ответный намек – и пойдет-поедет… Поэтому он держался с Таней ровно, не переходя той грани, которая отделяет рабочие отношения от личных. Таня терпеливо ждала своего шанса. Данилова это не напрягало, скорее – забавляло.
Язык у Тани оказался не «глазливый» – до шести утра Данилов безмятежно проспал в ординаторской на очень удобном (большая, надо сказать, редкость в медицинских учреждениях!) диване. Разбудил его шум машин, перемежающийся воем сирен. Действительность совпала со сном, в котором Данилов видел себя работающим в скорой помощи. Подобные, как он их называл, «ретросны» снились довольно часто. Как же иначе – столько лет на «скорой» бесследно уйти не могут. Сегодняшний сон был хорошим, спокойным: даниловская бригада отвезла пациента в Кардиоцентр и возвращалась к себе на подстанцию, ведя по пути разные разговоры, но о чем они разговаривали, после пробуждения сразу же забыл.
Умывшись, причесавшись и надев поверх хирургической пижамы халат, Данилов вышел в коридор, где сразу же наткнулся на Таню.
— Взрыв в клубе «Двоеточие» на Берсеневской набережной, — сообщила Таня, не дожидаясь вопросов. — Уже полчаса как везут и везут… Вся хирургия на ушах стоит!
Данилов хорошо представлял себе, что такое массовое поступление пострадавших. Занимаются все свободные операционные, привлекаются все, кто может оперировать, редко-редко, но бывает так, что и гинекологи с урологами на время меняют квалификацию, ассистируя коллегам из других отделений. Ничего необычного – хирург есть хирург, какими бы органами он ни занимался. По идее, любой врач должен уметь и аппендикс вырезать, и роды принять, и кесарево сечение произвести… Это в Москве обычно каждый занимается своим делом, а закинет судьба работать куда-нибудь в глушь, где до ближайшей районной больницы трястись по колдобинам часов восемь, а то и двенадцать, придется все экстренное делать на месте самому.
— От нас что-то требуется? — на всякий случай спросил Данилов.
— Нет, не требуется, — ответила Таня, подходя вплотную к Данилову и обдавая его запахом своих пряных духов, сквозь которые пробивался аромат мятной зубной пасты. — У нас свои дела.
«Свои дела» прозвучало довольно игриво.
— Тогда я пошел пить кофе, — сообщил Данилов и вернулся в ординаторскую.
Другую медсестру он непременно пригласил бы составить ему компанию, но Таня точно расценила бы это как намек на развитие отношений.
В ожидании кипятка Данилов думал о том, что сейчас творится в хирургическом корпусе и каково приходится врачам, в том числе и доктору Ольге Николаевне. Аврал в медицине – ужасное дело. Спешка – она ведь до добра редко когда доводит.
«Им бы еще два часа продержаться, а там… — подумал Данилов. — А что там? Пришедшие на работу отправятся прямиком в операционные, а те, кто сдал дежурство, останутся «прикрывать» отделения».
«Прикрывать» – не в смысле «закрывать», а в смысле – заниматься пациентами, решать текущие вопросы и тому подобное. Потом ненадолго домой – прийти, упасть, и снова на работу. Пострадавших будут везти несколько часов, а перегрузка растянется на дни. Одно дело – довезти живым до стационара и совсем другое – выписать из стационара живым. Впрочем, любителям спокойствия, как и всем, любящим строить свою жизнь по заранее спланированному графику, в медицине делать нечего. Разве что в медицинские статистики податься.
Под кофе Данилов включил телевизор и узнал из выпуска новостей, что в клубе с прикольным названием «Двоеточие» взорвалась граната, пронесенная внутрь одним из гостей. Граната взорвалась в гуще танцующего народа. Владельца и тех, кто был рядом с ним, спасти не удалось. Тех, кого задело осколками на расстоянии, развезли по больницам.
«Интересно, на сколько осколков разрывается граната? — подумал Данилов. — Наверное, не меньше чем на сотню, а то и на две. К тому же осколок может прошить человека насквозь и попасть в соседа. И какой вообще смысл ходить в ночной клуб с гранатой в кармане? Ею же там не воспользуешься для самообороны. Может, покушение планировали?..»
