Читаем без скачивания Стреляющие камни - Александр Щелоков

Снизу от кишлака тянуло запашистым дымом. Жизнь там, как обычно, начиналась с азана — призыва к первой молитве. Гнусавым, отработанным на протяжность голосом его выкрикивал старый служка мечети — муэдзин. Взобравшись на плоскую крышу храмовой пристройки, он заводил свою песнь с точностью раннего петуха.

В деревенской кузнице начал тренькать по железкам веселый молоток. Это кузнец — ахангар — принялся за свое дело.

И только потом, вдогонку за людьми, встало солнце. Прорвавшись сквозь могучие складки гор, заслонявших его от мира, оно сверкнуло первым веселым лучом. И все вокруг — изумрудная чаша «зеленки», поток ревущей реки, что текла вдоль каменистой дороги, крутые бурые бока гор, — все заблистало и заиграло радостными красками дня.

Разогревшись до пота. Курков ополоснулся и, не вытираясь, оделся. Через несколько минут в канцелярию постучали. Вошел высокий широкоскулый солдат с блестящими глазами и едва уловимой улыбкой на губах. Вскинул руку к панаме, доложил:

— Рядовой Тюлегенов по вашему приказанию прибыл!

Курков оглядел солдата с головы до ног, помолчал немного, давая возможность пришедшему ощутить бремя субординации, и только потом разрешил:

— Садитесь, Тюлегенов.

— Есть, — ответил солдат и с грохотом подтащил к себе добротно сколоченный табурет.

— Мне рекомендовали вас как отличного переводчика, — сказал Курков, внимательно разглядывая подчиненного. — Вы что, на самом деле хорошо знаете пушту?

— И пухту, и дари — как родной язык. Как русский тоже.

— Почему говорите «пухту», а не «пушту»?

— Можно сказать и пушту, товарищ капитан. В Афганистане произносят всяко: пушту, душман, а также пухту, духман. В зависимости от местности. Это диалекты.

— Ясно. Вы сами казах?

— Так точно. Родился в Сайраме Чимкентской области.

— Откуда так хорошо знаете пухту?

— Отец работал в Кабуле. В торгпредстве. Я рос там. Играл с ребятами. После десятилетки поступил в институт. В армию взят с третьего курса. Специальность — восточные языки.

— Кто еще в роте говорит на местных языках?

— Ефрейтор Рузибаев говорит. На кабули фарси. То есть на дари. Он таджик. Халмурадов знает немного дари. Но меньше нашего.

— Значит, главный знаток — вы?

— Так точно, — ответил солдат, не скрывая гордости. — Значит, я.

— С вами все ясно, — сказал Курков и слегка замялся. Он размышлял, какие отношения предложить солдату на будущее. Потом спросил: — Как вас зовут?

— Кадыр.

— А как мама звала?

— Мама звала Кадыржоном.

— Так вот, Кадыржон, будете работать со мной.

— Я понимаю.

— Это хорошо. И все же предупреждаю: вам придется научиться делать все, что делаю я. Это значит — много ходить. Поздно ложиться. Рано вставать. О чем и с кем мы говорим, кому назначаем встречи, знать не должен никто.

— Я понимаю.

— После завтрака двинем в кишлак. Надо потолковать с народом. Познакомиться.

— Это хорошо, — сказал солдат. — Надо исправлять отношения.

— Что значит «исправлять»? — удивился Курков. — Разве они были испорчены?

— Нет, не испорчены, но не очень хорошие. Наш ротный до вас уважением у жителей не пользовался.

— Это почему? — спросил Курков таким тоном, словно обиделся за предшественника.

— Фамилия у него неподходящая была — Макарчук.

— Ну и что? Почему неподходящая?

— Для афганца это очень неприятно звучит: «Макар» значит «хитрец». Плут, можно сказать. А «чук» вдобавок значит «кривой». Одноглазый. Собрать в одной фамилии столько примет — просто нехорошо. Тем более лакаб — прозвище — в этих местах имеет немалый смысл. Например, Кадыр Кабули — Кадыр Кабульский, Салим Матин — Здоровый Силач. И вдруг Иван Макарчук — Иван Кривой Плут. Вас не испугает?

Курков слушал, пораженный неожиданным открытием. Кто бы мог о таком подумать! Спросил с большим сомнением:

— Моя-то фамилия держит критику?

— Ваша? Ваша нормальная.

— Спасибо, Кадыржон, — сказал Курков и засмеялся: — Ну, брат Макарчук — вон он какой! А я и не догадывался.

Курков снял с гвоздя планшетку, отщелкнул кнопку, вытащил сложенный вдвое лист бумаги.

— Кто такой Шах, знаете?

— Слыхал, товарищ капитан, но кто он, ясно не представляю.

— Тогда почитайте.

Капитан протянул бумагу Кадыржону. Тот взял и углубился в чтение.

«Бехрамшах. Хазареец. Шиит. Родился в 1952 году в кишлаке Падархейль в семье батрака. С детских лет работал на маллака Лутфуллу. В 1983 году был мобилизован в банду Мадраима. В налетах проявил фанатическую храбрость. Был отмечен и направлен в Пакистан на краткосрочную подготовку в военно-учебный центр. Вернувшись в банду, быстро выдвинулся. Коварен. Хитер. Соперников убирает с дороги. По некоторымсведениям, Мадраим был убит именно им. В целях возвышения отбросил первую часть имени и теперь именуется Шахом. В период подготовки в спеццентре освоил грамоту. Читает. Пишет плохо. Самолюбив, горяч. Склонен к авантюрам. Сумел ликвидировать двух руководителей банд на сопредельных ему зонах — Абубека и Рахимбека. Личный состав этих банд подчинил себе, чем значительно увеличил свое влияние в районе действий. Прочно связан с организациями, работающими с территорий Пакистана и Ирана. Активен. Ведет личную разведку. Мастер организации засад. Типичным примером является уничтожение отделения царандоя — афганской госбезопасности — в апреле 1985 года. Двигавшийся по дороге бронетранспортер афганской милиции встретила огнем небольшая группа боевиков. Сбив ее с позиции, милиционеры увлеклись преследованием и попали в засаду. Подразделение уничтожено целиком. Машина сожжена…»

— Прочитал, — доложил Кадыржон. — Теперь что?

— Теперь имей в виду все, что узнал, и старайся собирать к портрету новые сведения. Где по слову, где по факту. Нам нужно знать как можно больше о Шахе.

— Понял.

— Теперь завтракать.

Через полчаса они двинулись в кишлак. Проезжая мимо старого кладбища, на некоторое время задержались.

— Тут один камушек меня заинтересовал, — пояснил Курков Кадыржону. — Прочитай надпись, если сумеешь.

— Это мы запросто, — согласился солдат, откровенно красуясь.

Серая доломитовая плита, выделявшаяся среди могил своими размерами, глубоко вросла в грунт. По ее краям торчали пыльные кустики серебристой полыни. Курков провел по камню ладонью, сметая с него пыль. Открылась искусная вязь арабского письма.

— Что написано?

Кадыржон склонился над плитой, погладил ее теплую шершавую твердь. Стал читать нараспев, как мулла молитву:

Великий воин Аб-ал-Рахим,

Мечеострый победитель неверных,

По божественному предопределению

Вознесся душой к небесному трону,

Оставив за собой не тускнеющую славу.

Стражи прокричали утром:

«Скончался Аб-ал-Рахим, Угодный аллаху!»

— Что, историческая личность? — спросил капитан. — Знал о таком?

— Нет, но думаю, он был здесь, на Мамане, командир крепости. Не иначе.

— Значит, наш дальний предшественник. Кстати, что означает само слово «Маман»? Есть у него перевод?

— Это хорошее слово, — пояснил Кадыржон. — «Маман» значит «убежище»…

Солнце, беря крутой подъем, выкатилось к зениту и стояло уже прямо над головой, над крышами кишлака, плоскими, серо-пыльными. Мир, обожженный слепящим зноем, истекал обессиливающей истомой. Подвяленная листва бессильно обвисала с ветвей платанов.

Бэтээр, завихряя пыль, полз через кишлак среди дувалов, как по ущелью. Домишки за стенами выглядели убого, уныло. Между домами и дувалами зияли провалы пустырей, поросших олючим чертополохом. На них громоздились обломки старых стен, камней, кучи мусора. Выше домов поднимался глинобитый купол сельской мечети. На стержне, выточенном из дерева, тускло поблескивал жестяной полумесяц. За кишлаком тянулись огороды, прорезанные канавами арыков.

Перед деревенской лавочкой — дуканом, на утоптанном до звона майдане, испокон веков собирался базар. Небольшой, негромкий, но настоящий, и главное — свой, деревенский. Теперь, когда дороги стали опасными, торговцы из других мест сюда не заглядывали, и базарная площадь пустовала.

Они проехали мимо обшарпанного дома. Сквозь проломанную стену дувала виднелся плотно утоптанный двор, чахлое дерево, угрюмо глядевшее в зеленую лужу небольшого пруда — талаба. Здоровенный рыжий барбос, давно переживший лучшие свой дни, сидел перед крыльцом. Высоко задрав правую заднюю ногу и сунув голову под хвост, он судорожно клацал зубами, стараясь поймать увертливую блоху. Рядом, положив голову на вытянутые передние лапы, лежал другой пес, черный, с вытертыми до голой кожи боками. Он даже не открыл глаз, хотя машина прошла совсем рядом.

В тени огромного ветвистого тополя, на сложенных в штабель глинобитных кирпичах, сидел высокий строгий старик с лицом, коричневым от загара, иссеченным глубокими бороздами морщин. Белая полукруглая борода, обрамлявшая подбородок, казалась серебряной и хорошо гармонировала с такой же белой чистой чалмой. Старик отрешенно глядел в даль улицы и держал на коленях ружье. На проехавшую мимо машину он так же не обратил ровно никакого внимания.