смешаны в кучу и перетасованы заново, но и в мусульманском мире произошли без преувеличения тектонические сдвиги.
Пока в Копенгагене полным ходом шли двусторонние встречи между представителями высоких договаривающихся сторон, в столице Высокой Порты — Истанбуле — в одну по-зимнему долгую, безветренную ночь во дворце Топкапы происходило некое движение. Вообще-то султанский дворец всегда жил своей жизнью, даже глубокой ночью. Но в этот раз наблюдавшаяся там активность явно отличалась от повседневной. Сновали туда-сюда отдельные люди и небольшие группы янычар, возглавляемые офицерами в головных уборах с высоким пером на челе. Тихо, словно мышки, сидели в гареме мать, наложницы, сёстры и маленькая дочь султана Ахмеда Третьего. Они ещё помнили, как он сам пришёл к власти — точно такой же ночью, вынудив своего брата отречься от престола. Взрослых братьев у султана больше не осталось. Племяннику Махмуду десять лет. Аллах был немилостив к Ахмеду, отняв у него в течение года трёх маленьких сыновей. Потому предъявить права на престол мог лишь Махмуд… или тот, кто за ним стоял, ибо по малолетству этот принц вряд ли бы способен составить и возглавить заговор против дяди. Называли имя Нуман-паши Кёпрюлю — мол, это его рук дело.
Тем не менее, вновь на горизонте возникла фигура бывшего великого вазира Балтаджи Мехмеда-паши. Обратившись к янычарам, он призвал не слушать негодяя Нуман-пашу, который продался франкам за их презренное золото, чтобы возвести на престол десятилетнего мальчика и самому править за него. Некоторое время янычары колебались, но всё решил Морали Ибрагим-паша, который приказал кораблям подойти на минимальную дистанцию ко дворцу и открыть орудийные порты. Среди янычар пересказывали предупреждение капудан-паши — мол, если мятежники сложат оружие до первого выстрела с кораблей, они будут прощены. Если после — не видать им пощады. Яснее выразиться было невозможно, и потому янычары вняли голосу разума и бывшего вазира. Голову Нуман-паши в срочном порядке отделили от туловища и доставили султану в качестве повинной.
Мятеж был оперативно подавлен, а не менее оперативно подсуетившийся Балтаджи Мехмет-паша снова стал вазиром. Верных людей надо награждать.
Принца Махмуда дядя убивать не стал: пока у него самого нет живых сыновей, племянник оставался единственным наследником рода Мехмеда Фатиха. Но принца заперли в роскошной комнате, допуская к нему лишь немых слуг и пару пожилых учителей. Нетрудно было догадаться, что судьба мальчика, буде у Ахмеда явятся здоровые сыновья, могла повиснуть на волоске. Закон всё того же Мехмеда Фатиха предписывал по восшествии на престол избавляться от родственников мужского пола. С некоторых пор закон смягчили, и это немедленно привело к череде переворотов, как удачных, так и не очень.
На сей раз Ахмед отделался испугом. Посол России Пётр Толстой, ранее писавший канцлеру Головкину: «А предуготовление к войне чинят немалые и являются ко мне не зело приятны», — теперь депешировал в Петербург о том, что султан, хочет или нет, а должен будет начинать заваруху. Такова была его плата за то, что удержался на троне, пришлось пообещать янычарам и военачальникам новый поход против неверных. И что подогреваются эти настроения щедрыми золотыми россыпями из рук французского посланника барона де Ферриоля. «Мыслю я, купно с цесарским посланником Иваном Тальманом[3] надобно держаться», — писал Толстой, так как предполагалось, что турки традиционно арестуют посла страны, которой объявят войну, а австриец найдёт способ быстро оповестить об этом. Фон Тальман был в этом солидарен и обещал русскому коллеге сделать всё возможное, чтобы весть о войне пришла в Петербург как можно скорее. Тем более, что француза он тоже терпеть не мог.
Но пока выступать в поход против России турки не торопились. Они ждали. Ждали весны, обещанных французами денег, кораблей и военных инструкторов, сбора и подвоза припасов. А ещё — они ждали добрых вестей о том, что султан севера, Карл, свободен и вновь стоит во главе армии.
Интермедия.
— Что означает усиление караулов, брат мой?
— Ничего хорошего. Вас собираются, прошу прощения, освобождать.
— Ничего не имею против свободы, однако, для чего сие? У меня остался лишь флот, армии больше нет.
— Иной раз и флота довольно. А за армией дело не встанет. Ради того, чтобы досадить нам, и своих солдат вам подкинут.
— Честно говоря, предпочёл бы ваших, брат мой. С ними я скорее добуду немеркнущую славу, чем с какими-то жалкими французами, которых бьют даже австрийские увальни.
— Своими я и сам покомандую. А вам я бы советовал вспомнить собственные слова насчёт наших разногласий и прочего.
— Я всё прекрасно помню. Но неужели мне нельзя немного помечтать?..
3
Чем дальше шло расследование, тем сильнее у «Холмса» крепло подозрение, что взрыв парового котла на флотской лесопилке был отвлекающим манёвром.
На чём Юрий Николаевич основывал свои выводы? Вроде бы ни разу не наткнулся на что-то, однозначно указывающее в этом направлении. Но мелкие намёки, словесные и вещественные, рассыпанные то тут, то там — словно мыши нагадили — складывались именно в такую картину.
Кто выигрывал от приостановки работы лесопилки на несколько дней? Собственно, никто. Там и так собирались ставить второй котёл, просто немного ускорили темпы его установки. Со здешними сроками постройки кораблей задержка в полгода или даже год была практически в пределах нормы. А вот шумиха, и отвлечение всех наличных дознавателей на это дело… Кто-то очень хорошо знал, что Пётр Алексеевич весьма болезненно воспринимает любые нападки на флот. Так как поджечь готовые или строящиеся корабли не получилось бы ни при каких условиях — уж поверьте, там охрана даром свой хлеб не ела — то оставалось произвести атаку на менее охраняемый объект. Лесопилку, то бишь. Тем более, там и паровой котёл в наличии, а то, что эти штуки при определённых условиях умеют взрываться, уже знали. Одним словом, идеальная цель для…отвлечения внимания.
Отвлечения — от чего?
С этими выводами он и явился пред светлые очи государевы, причём подгадал так, чтобы и Дарья была рядом. В отсутствие командира и Кати она оставалась единственным человеком из своих, имевшим хоть какое-то влияние на Петра Алексеича. Тот за последние полгода умудрился рассовать свой «малый тайный совет» по самым разным углам планеты. Женя Черкасов где-то на пути в Тобольск, едет губернаторствовать и расселять на подведомственной территории пленных шведов. Катя с мужем — в Копенгагене, занимаются дипломатией. Орешкин погиб под Полтавой. Вася Корчмин, едва оправившись от ран, снова крутится в Новгороде около Якова Брюса, они там что-то по артиллерийской части опять внедряют. Здесь остался разве что Артём, но у него с воспитанниками учебки всегда дел по горло. И мануфактуры, с прибыли которых егеря для своих нужд разные ништяки покупают, тоже под его ответственностью. И только Дарья всегда была на месте — вот уж кого надёжа-государь от себя теперь ни на шаг не отпускал. Она и сейчас находилась рядышком с мужем — показывала какие-то бумаги, что-то негромко поясняла к написанному.
—…здесь даже вкладываться особенно не нужно, родной мой, в Сухаревой башне уже всё есть, — расслышал он. — Считай, готовый университет, только вывеску сменить да Леонтия Филипповича ректором назначить.
— Не помешал? — деликатно поинтересовался Юрий Николаевич, проходя в кабинет, куда его пропустили без особенного энтузиазма.
— Какие новости? — Пётр Алексеич тут же отставил в сторону все бумаги.
— Не очень хорошие, — сообщил «Холмс». — Я тут по мелочи кое-что понаходил, и вот какая картина нарисовалась…
Он коротко изложил факты, и наблюдал, как с каждым его словом мрачнеет лицо Петра. Видимо, излагать ещё и выводы не придётся: государь и сам не дурак.
— Стоили ли те усилия такого ничтожного результата? Ой, вряд ли, — подытожил глава новосозданного «угрозыска». — Зато все наши силы отвлечены на расследование инцидента на лесопилке. Вот я и думаю, что было их истинной целью.
— В городе только один объект, который может стоить таких усилий… — задумчиво, с какой-то мрачной ноткой, произнесла Дарья. — И это…
— Я знаю, душа моя, — государь с деликатной нежностью поцеловал её ручку. — А ты, Юрий, сыщи Алексашку. Он нынче в городе, найдёшь быстро. Скажешь, я велел всё тебе выложить как есть.
Догадка, мгновенно промелькнувшая в мозгу криминалиста, разом прояснила все нестыковки расследования. Он даже пожалел,
