– Ваша светлость, ну разве можно так! – подбежал к герцогу его камердинер, но, увидев Эвелину, замолчал и остановился как вкопанный, не сводя с нее удивленного взгляда.
– Эх, и выпорю я тебя, постреленок! – приблизившись к Эвелине, закричал Гунар, с тревогой глядя лишь на маленького князя Острожского.
В следующую минуту взгляд его упал на герцога, в тот же миг глаза его расширились от изумления, он осекся на полуслове и замер рядом с Эвелиной, не спуская с него глаз. Андрей оторвал голову от материнского плеча и, обхватив ее голову ладошками, развернул к себе ее лицо.
– Гунар напугался потому, что сеньор сказал, что он мой отец? – звонко уточнил он по-итальянски. – Теперь он не будет меня пороть?
Люди герцога сдержанно заулыбались.
– Андрей, говори по-польски, – поправила его Эвелина.
– Теперь тебя будет пороть отец, – буркнул Гунар.
Давая пример остальным людям Эвелины, он сорвал с головы шляпу и поклонился герцогу.
– С возвращением, ваша светлость.
– Рад тебя видеть, Гунар, – сердечно сказал герцог. – Спасибо, что все это годы ты верно служил моей семье.
– А Зигу Радзивилла не порют! – еще раз посмотрев на герцога, сказал Андрей.
Он взбрыкнулся и выскользнул из рук Эвелины на землю. Подошел, минуя неподвижно стоявших на дороге взрослых, к высокому красивому мужчине в темном походном плаще, который минуту назад сказал потрясающую вещь о том, что он его отец, и выжидающе посмотрел на него снизу вверх.
Герцог присел перед ним и таким же серьезным тоном спросил:
– Что же с ним делают, когда он шкодит?
– Сажают в погреб, – со вздохом сознался Андрей. – Или лишают пирога.
– Ты знаешь, – он секунду подумал, выражение его лица стало озабоченным. – Ты уж лучше меня выпори, хорошо? В погребе темно и скучно, да и пироги я люблю…
Эвелина с острой сердечной болью увидела такую знакомую, полузабытую ослепительную улыбку князя Острожского.
– Ваша карета готова, милостивая пани, – подбежал, кланяясь Эвелине, хозяин почтовой станции.
– Вы едете в Краков? – спросил, поднимаясь, герцог Монлери, обращаясь к Эвелине.
Она растерянно кивнула, не зная как поступить.
– Большая часть моих людей едет верхом, – сказал герцог. – Я оставлю карету и пару надежных людей на почтовой станции. Когда они получат лошадей, они перегонят ее в Краков. Я поеду с вами.
– Вам нет нужды ехать верхом, – сдержанно сказала Эвелина. – В моей карете найдется место и для вас.
– Рана вашей светлости, – заикнулся было камердинер, но герцог выразительно посмотрел на него и он умолк.
– Я поеду верхом, – решительно сказал Монлери.
Он только на секунду представил себе, как он будет сидеть в тесноте кареты, неминуемо касаясь при тряске на ухабах тела этой восхитительно прекрасной женщины, воспоминания о которой преследовали его бессонными ночами в течение пяти лет, и сразу же осознал, что не вынесет этого. Пусть она все еще оставалась его женой, но он не имел права на нее, пока не расскажет ей правды.
– Рана? – между тем переспросила Эвелина, глядя на смешавшегося камердинера, а потом перевела взгляд на герцога. – Вы что же, ранены, князь?
– Пустяки, – заметил герцог. – Всего лишь царапина.
– Но вы повредили вашу старую рану, полученную в сражении шесть лет назад! – пренебрегая гневом герцога, возопил камердинер. – Ваша светлость, будьте же благоразумны!
– О Господи! – светлые глаза Эвелины блеснули негодованием.
– Андрей, а ну-ка быстренько ведите отца в карету, – сказала она, обращаясь к малышу.
Андрей задрал головенку и понимающе посмотрел на герцога, несколько растерянного таким поворотом дела.
– Не стоит спорить с мамой, – проникновенно сказал малыш, беря герцога за руку. – Себе дороже. Пойдемте, сеньор.
Герцог краем глаза успел заметить ухмылки на лицах его людей, постепенно подтянувшихся к карете и слышавших теперь каждое слово их разговора.
– Фабрицио, – приказал он перед тем, как последовать за сыном. – Проследите за тем, чтобы мою карету доставили в Краков. И скажите господину легату, что я сам найду его в городе по приезду. Поднимайте людей, мы отправляемся немедленно.
– Не извольте беспокоиться, ваша светлость, – сказал немолодой усатый итальянец, скрывая улыбку облегчения, увидев, как обернулось дело.
Уже усаживаясь в карету, Эвелина услышала обрывок странного разговора, который велся на итальянском языке.
– Мне остается только признать, что я бы неправ, – негромко сказал одному из людей герцога усатый Фабрицио. – Его герцогиня великолепна! Недаром он помнил ее все это время лучше, чем свое собственное имя. Поначалу он был так плох, что донна Лусия опасалась за его рассудок.
– Все, слава богу, кончилось, и благополучно, – отвечал тот. – Сеньора будет самой прекрасной женщиной при дворе. А пятилетний сын, готовый наследник, это, считай, почти дар Божий для герцога в его положении. Донна Лусия будет в восторге!
Эвелина ничего не поняла, но глубоко задумалась, осознав, что совсем ничего не знает о жизни князя за эти минувшие шесть лет жизни.
Все время, как они сели в карету, Эвелину снова и снова преследовало странное впечатление нереальности происходящего, которое она старательно отгоняла от себя. Разглядывая Острожского из-под полуопущенных ресниц, она пыталась собраться с мыслями и определить, что же так беспокоит ее. Никаких сомнений в том, что перед ней очутился чудесным образом воскресший князь Острожский, у нее не было. Без всяких скидок на время и возраст, это определенно был князь. Он, несомненно, выглядел старше, черты его лица затвердели, стали четкими и жесткими. Густые волнистые волосы по-прежнему достигали лишь ворота камзола и были, по обыкновению, тщательно расчесаны и уложены. В полутьме кареты они казались ей более темными, чем она помнила, отчего лицо князя приобрело некую новую, незнакомую ей прежде изысканность и определенность европейского рыцаря.
Андрей свернулся клубочком, как котенок, на коленях герцога, и вскоре уже счастливо посапывал, подложив под щеку ладошку. Герцог, в свою очередь, внимательно наблюдал за Эвелиной, стараясь угадать ход ее мыслей по ее подвижному лицу.
– Зачем вы едете в Краков? – неожиданно спросил он, застав ее врасплох.
– В Краков? – рассеянно повторила за ним она. – Ну, конечно же, по приказу короля. Не знаю уж, что у них там в Вавеле произошло, но король Владислав не поленился послать в Остроленку самого пана Збигнева Олесницкого, своего личного секретаря. Надеюсь, вы помните Збышко?
Герцог отрицательно покачал головой.
– Увы, нет, моя дорогая.
Эвелина внезапно вспомнила разговор людей герцога у кареты и, с пробежавшим по спине холодком, взглянула в лицо Острожского:
– Вы, что же, в одночасье лишились памяти, князь?
– А что же иное могло так долго держать меня вдали от вас? – голос герцога был тих и мягок, но Эвелина задрожала от дурного предчувствия.
– Шесть лет! – с горечью произнесла она. – Где вы были эти шесть лет, князь? Я уже похоронила и оплакала вас.
Герцог вздохнул и осторожно вытянул вперед затекшие ноги, устраиваясь поудобнее. Эвелина мельком заметила, что на нем, против обыкновения, были высокие, жесткие, европейского покроя, светло-коричневые сапоги со шпорами.
– Все это время я прожил в Италии. Меня доставили в Венецию пять лет назад бесчувственным полутрупом с бумагами на имя европейского рыцаря.
Эвелина в изумлении уставилась на него своими большими серо-голубыми глазами, в которых застыли недоумение и вопрос:
– Но вы-то знали, кто вы такой?
Не отводя взор от ее лица, герцог молча покачал головой.
– Все эти шесть лет я был уверен, что я итальянец, – помедлив, сказал он.
Эвелина растерянно смотрела на него. Его спокойствие, непроницаемое выражение лица и какой-то новый, незнакомый оттенок его поведения, взгляд его глаз вызывали у нее ощущение, словно она находилась в медленно разворачивающемся кошмаре плохого сна.
– Но…. Но…, – не находила правильных слов она. – Но вы же вспомнили, что вы князь Острожский!
По красивому лицу герцога прошла тень.
Он взглянул на Эвелину, и в его глазах промелькнуло какое-то непонятное ей чувство, то ли жалость, то ли сожаление.
– Не хочу вас разочаровывать, Эвелина, – медленно сказал он, впервые называя ее по имени и словно пробуя на вкус его звучание, – но о том, что я князь Острожский, я узнал от вашего кузена, сеньора Бартоломео Контарини.
– Бартоломео! – вскричала Эвелина со смешанным чувством радости и разочарования. – Как он поживает? Вы виделись с ним в Венеции?
– Да, разумеется. На похоронах старого графа Контарини. После того, как молодой граф Энрике нашел и показал мне портрет вашей бабки.
