бонда нашли и казнили, но банда словно испарилась. Предполагали, что они вернулись в Ормланд, другие же шептались, что это происки местных разбойников, но правда навсегда осталась потерянной.
С той поры прошло два года, и Опустевшее хозяйство постепенно разрушалось. Храм печально взирал свысока на обугленные постройки, однако и его крыша прогнила и стонала от происков ветра, грозя рухнуть в любой момент и похоронить под собой статую Одина. Бродяги держались от хозяйства подальше: поговаривали, что по ночам старый кошмар оживает и призраки заново сгорают в пламени, крича от боли и ужаса. Проверить бред всегда хмельных людей никто не решался, поэтому Опустевшее хозяйство негласно стало приютом для изгоев и скрывающихся. Пропитанное эмоциями, уединённое место наверняка стало бы идеальным для нелюдимого колдуна со шрамом. Я невольно вглядывалась в поваленные и обгорелые останки домов, пытаясь различить знакомый силуэт, но дождевая завеса надёжно искажала тени и очертания.
— Не задерживайся! Сегодня проедем мимо, — окликнул Вальгард и толкнул коня вперёд.
Вальгард уважал чужой покой и обычно не упускал возможности прошептать пару слов о заступничестве и покое несчастных, но сегодня он упрямо следовал к сторожевому домику близ Одинокой башни — старой заставе на пути к Утёсу слёз и краю Десяти водопадов.
— Дальше ехать опасно, Вал. Буря может усилиться, останемся здесь, — прокричал Сигурд, слезая с бурого коня и уверенно ступая к сторожке.
Втроём мы хотели добраться до водопадов, но не успели. Вместо скалистой долины, плавно поднимающейся ввысь, будто каменные ступени великанов, и рокота воды, низвергаемого с высоты горы Тролльтинд, нас встречала башня с поеденными мхом стенами и маленькая хижина для усталых путников. Одинокая башня выполняла роль заставы: смотрящие в случае опасности должны были зажигать сигнальный огонь и постараться задержать неприятеля.
Оставив лошадей в загоне под крышей, Сигурд по-хозяйски толкнул дверь домика и фыркнул, явно недовольный скромным убранством. Узкое окошко прямо под покрытой дёрном крышей едва ли пропускало свет. Стены представляли собой ряд плотно сдвинутых столбов, вкопанных в землю и обмазанных глиной для тепла. Пара полок с утварью, посуда грудилась на единственной лавке, а очаг в центре занимал всё пространство, не позволяя свободно развернуться.
— Я поднимусь, спрошу разрешения остаться, пока дождь не стихнет, — Вальгард метнулся к скользкой лестнице, ведущей на вершину башни.
— Понадобилось вам тащиться в такую срань, — Сигурд снял капюшон и брезгливо поморщился, глядя на пыльные полки и грязные скомканные одеяла на дырявом тюфяке.
Я закатила глаза:
— Если бы не твое желание познакомиться с каждой встречной юбкой, мы бы выехали раньше.
Сигурд Харальдсон от природы считался красивым: голубые глаза, прямой нос и волевой подбородок, волнистые, соперничающие с отблесками солнечных лучей, волосы, которые он всегда собирал в высокий хвост. Ещё в детстве, глядя на миловидное личико, старушки назвали его или мидгардским ликом Бальдра. Домотканые разноцветные рубахи со сложными узорами, начищенные сапоги из мягкой кожи, плащи с брошью и сверкающее холодом оружие, украшенное рунами — он подкупал внимание. Девушки заглядывались на него и полыхали румянцем, стоило ему бросить мимолётный взгляд. Плюясь завистью многие шептались за спиной Харальдсона, считая его высокомерным мальчишкой, неспособным ни на что без своего влиятельного отца, однако хоть Сигурд и обладал дурным характером, он всё же был добрым и участливым господином Болтуном, от которого мы узнавали все слухи и планы конунга.
Единственным его другом был Вальгард, однако истинные их отношения вызывали сомнения даже у меня. Они росли вместе, тренировались и знали тайны друг друга, но порой Сигурд украдкой бросал тяжёлые взгляды на брата, которые словно кричали о спрятанной в глубине души неприязни. Вальгард был выше, но худее, чёрные кудри всегда торчали в стороны, как бы он их не собирал, а ранняя борода, которую он срезал, добавляла облику дикости. Сдержанный Дьярвисон легко понимал военные тактики и пользовался уважением самого конунга, но слыл необщительным и холодным, за что его и прозвали Ледышкой. Харальдсон же был своенравным, но крайне обходительным: он всегда знал, что и кому сказать. Однако ни мастерство уговоров, ни тренировки до потери сознания, ни охотничьи трофеи не приносили Сигурду должных отцовской любви и признания.
— Как юная госпожа поёт, пока никто не слышит, — оскалился Сигурд, скрещивая руки на груди. — Не боишься прослыть грубиянкой?
— А ты не боишься навсегда остаться Болтуном? Влияния Торви следовало избегать, а не уподобляться ей, — хмыкнула я и тут же осеклась: злость и сожаление пронеслись на лице друга, заставляя брови вздрогнуть, а кулаки напрячься — не хотела обижать, ведь знала, как сильно Сигурд не любит упоминаний о семье, но язык повёлся на ядовитые мысли.
Конунг Харальд был женат трижды. Как рассказывала Этна, Эйр, мать Сигурда, умерла в родильной горячке. Харальд долго горевал, но бремя правления диктовало ему указания, вопреки воле сердца. Желая закрепить шаткий на тот момент союз с кланом Медведя, конунг выбрал в спутницы Торви — неприятную женщину, лишённую красоты и обделённую тактом. Брак с ней не принёс долгожданных наследников: одна дочь умерла совсем крошкой, вторая трагически погибла, а единственный сын родился слепым. Тогда Харальд взял себе вторую жену из дальних земель: слабая здоровьем, но изворотливая Рангхильд подарила сына с дочерью и даже смогла завоевать доверие Сигурда, в отличие от Торви.
Старшую мачеху друг презирал: много лет назад во время пира поддавшись хмелю, Торви оскорбила Эйр, припомнив, что однажды та провела ночь с тремя мужчинами под одной крышей. Услышав это, конунг пришёл в ярость и дал жене пощёчину, запретив ей пить и упоминать имя Эйр.
— Ударивший женщину не достоин уважения, но позволить оскорблять честь — страшное преступление, — объясняла Этна. — На следующий день Харальд попросил твоего отца высечь его на площади. Двадцать ударов плетью и глубокие шрамы — вот, что оставила ему Торви своим длинным языком. Стоит ли говорить, что ни о каком уважении меж ними больше не могло идти и речи.
Сигурду, видевшему и слышавшему всё это, было пять лет, и с тех пор он презирал мачеху.
— Ладно-ладно, не злись, — протараторила я, пытаясь отвлечь друга. — Сам напросился, господин «спасу любое бревно».
Щёки Харальдсона вспыхнули, и я засмеялась, глядя на его насупленную гримасу.
— Вообще-то это ты указала на «бревно», а я, внемля воле великой ведущей, решил проверить. И твоё чутьё не подвело, хоть вместо бревна там оказалась девушка, которой стало плохо, но если бы не я…
— То её бы накрыло волной, так что ты герой с пламенным сердцем, да-да, — отмахнулась я, развешивая промокшие плащи и устраиваясь на
