По звуку он понял, что и колесница Эйе тоже повернула нормально. Снова началась погоня.
Нефертити мчалась чуть в стороне не только потому, что хотела позволить Аменхотепу нормально повернуть, но и чтобы не глотать пыль за его колесницей. Заметив, что царевич притормаживает для поворота, она придержала и своих лошадей, нельзя сбивать ход его колесницы, успеет еще нагнать на обратном пути. Нефертити прекрасно знала возможности своих лошадей и самой себя, еще никому не удавалось обойти ее на прямой, а что до поворота царевич успел раньше, так он и уехал тоже раньше.
Еще девушку задело то, что бывший приятель по школьным занятиям даже головы не повернул в ее сторону, держался прямо и надменно, словно ее колесницы и не было рядом. Ну, погоди!
Тут ей пришло в голову, что если она приедет первой, то царевич будет просто обижен. Но и проиграть Нефертити не могла! Значит, нужно приехать одновременно с первой колесницей, что девушка и постаралась сделать.
Аменхотеп, погоняя своих лошадей, мысленно дивился выдержке Эйе, все же не молод, а правит не хуже его, молодого и сильного. Хорош у него дядя!
На площадку обе колесницы влетели одновременно, голова к голове у лошадей. И тут Аменхотепа ждала неожиданность – Эйе оставался там, где и стоял! Значит, его соперником (и еще каким!) был кто-то из наездников дяди? Хорош!
Бросив вожжи рабам, чтобы поводили лошадей по кругу, позволяя прийти в себя, царевич спрыгнул с колесницы и обернулся всем телом к своему сопернику со словами:
– Клянусь, ты правишь не хуже ме…
Договорить он оказался не в состоянии. Со второй колесницы спрыгнула… девушка! Аменхотеп растерянно смотрел в такое знакомое и незнакомое одновременно лицо.
– Неф?!
Та рассмеялась:
– Что же ты недоговариваешь, что я правлю не хуже тебя, Аменхотеп?
Но поговорить им не дал Эйе, он склонился перед царевичем:
– Беда. Пер-аа…
– Умер?!
– Нет, пер-аа пока не покинул нас, но очень плох…
Аменхотеп не стал дожидаться объяснений, он снова вскочил в свою колесницу, и уже через мгновение пыль за ним клубилась в направлении дворца. Слуги бросились бегом догонять хозяина.
Эйе вслед покачал головой:
– А ведь завтра он будет пер-аа…
– Что, так плохо?
– У фараона пошла горлом кровь.
* * *
Прошли семьдесят дней траура, мумию фараона Аменхотепа III торжественно отнесли в его гробницу, были отслужены все положенные обряды, вознесены положенные молитвы, принесены дары… Страна и Фивы возвращались к своей обычной жизни.
Для многих людей в ней мало что изменилось, а у большинства и вовсе ничего. Молодой фараон правил под присмотром царицы-матери Тийе и ее брата Эйе, ставшего у нового пер-аа чади. Постепенно в домах и даже во дворце снова началось веселье по вечерам, хотя всеобщие пиры пер-аа пока еще не устраивал.
За всеми делами, заботами и волнениями Аменхотеп забыл о скачке, устроенной в день смерти отца, и о бывшей подружке детства Неф, вдруг оказавшейся лихой наездницей. Не до того…
Новое положение сковывало молодого фараона сильнее болезни, перед ним падали ниц, ему льстили, его слушали, соглашались там, где и соглашаться было нельзя. А поговорить не с кем, юная жена умерла, бывшие друзья преклоняют колени, все смотрят как на живого бога. А сам Аменхотеп чувствовал, что вовсе не желает быть вот таким божеством. В нем ничего не изменилось, он живой, он человек!
И молодой фараон вдруг понял, о чем когда-то говорил оракул Аменхотеп, сын Хапу: удел фараона – одиночество, потому что все остальные ниже! И нужно быть очень сильным, чтобы это одиночество выдержать.
Аменхотеп и раньше не всегда любил веселые компании, сказывалась болезнь и невозможность веселиться наравне с остальными, а теперь сторонился еще сильнее. Мать готова выслушать сына, но это мать, ей не скажешь о том, как тоскует молодое сердце.
Шли дни, и фараон почувствовал, что привыкает к положению выше остальных, к одиночеству над толпой, к ритуальной неподвижности божества. Эйе однажды в разговоре с царицей-матерью Тийе даже вздохнул:
– Пер-аа скоро совсем станет колоссом, хоть сажай перед храмом.
Сестра с тревогой покосилась на брата.
– Что, так заметно? Это из-за болезни, ему тяжело наклоняться, потому и держится прямо.
– Нет, он уже почти привык к царственной посадке и без болезни.
– Хоть бы влюбился, что ли! – тоже вздохнула мать, понимая, что пер-аа должен быть божеством только на людях, а дома он человек. Аменхотеп III умел карать и миловать, ставить себе памятники и воевать, но при этом страстно любил жизнь во всех ее проявлениях, иногда и нарушал установленные правила, понимая, что жизнь только по правилам станет не в радость. А что будет с Аменхотепом IV? Эйе прав: фараон молод, но уже словно гранит.
После этого разговора прошло несколько дней. Душный вечер опустился на Фивы, слабый ветерок был не в состоянии окончательно разогнать нагретый дневным солнцем воздух. В небе уже зажглись первые крупные звезды.
Аменхотеп вышел из своих покоев в сад, чтобы хоть чуть подышать прохладой у пруда. Следом послушно семенили его глашатай и несколько слуг. От пруда доносились голоса и даже пение, видно, там собралась молодежь. Пир не был разгульным или излишне громким, скорее наоборот, оттуда лилась приятная песня.
Сделав знак глашатаю, чтобы не смел объявлять о его приближении, и слугам, чтобы отстали, молодой фараон направился к пирующим. Уже издали он услышал голос сестры Бакетамон, видно, вечеринка собралась по ее инициативе. Девушка призывала послушать новую песню, компания затихла.
Тут и Аменхотеп услышал сначала звуки лютни, а потом чарующий, чуть низковатый женский голос. Он обволакивал, хотелось без конца впитывать эти звуки, идущие, казалось, не от уст, а из души поющей девушки.
– Своей любви отвергнуть я не в силах.И буду верной упоенью своему!Не отступлюсь от милого, хоть бейте!Хоть продержите день с пиявками в болоте!Хоть в Сирию меня плетьми гоните,Хоть в Нубию – дубьем,Хоть пальмовыми розгами – в пустынюИль тумаками – к устью Хапи.На увещанья ваши не поддамся.Я не хочу противиться любви!
Девушка закончила песню, но продолжила игру, потому остальные сидели все так же тихо.
Девичий стан точно выточен рукой умелого скульптора, в волосы кокетливо вплетены цветы, на тонких запястьях изящных рук чуть позвякивающие при каждом движении браслеты, от узкой щиколотки стройной ножки, которую певица поставила на стул, чтобы опереть лютню, не отвести глаз… И голос… он незнаком и волнующе знаком одновременно, словно из забытого хорошего детства…
Вдруг его пронзило понимание: неужели это Неф?! Его давняя подружка по учебе стала такой красавицей?!
– Неф… – Голос Аменхотепа внезапно чуть осип.
Девушка обернулась, быстро сняла ногу со стула и опустилась на колени:
– Приветствую тебя, пер-аа, жизнь, здоровье, сила!
Многочисленные косички упали вперед, закрывая лицо.
– Встань.
На него глянули большущие глаза. Аменхотеп обегал взглядом ее всю от макушки до ступней и снова переводил глаза на лицо. Совершенный овал, высокие скулы, пухлые, красиво очерченные губы, точеная шейка… И все это озарено каким-то внутренним светом, дышало удивительным спокойствием и радостью любви к жизни, точно она знала о жизни что-то такое, чего пока не смог осознать он сам.
Сколько так стояли пер-аа и его бывшая подружка, неизвестно. Аменхотеп видел только Нефертити, а она утонула наконец в его глазах, о чем мечтала столько бессонных ночей.
К действительности их вернул насмешливый голос Бакетамон:
– Что, братец, изменилась наша Неф?
Только Бакетамон позволяла себе столь бесцеремонно обращаться к молодому фараону, даже царица-мать звала его пер-аа.
Аменхотеп вздрогнул, перевел взгляд на сестру, потом немного неловко чуть поклонился (просто кивнуть не позволяла болезнь) и, резко развернувшись, отправился прочь.
Дождавшись, когда фараон отойдет чуть подальше, Бакетамон довольно захлопала в ладоши:
– Влюбился! Влюбился!
– Что ты! – вспыхнула Нефертити.
– А ты чего покраснела, словно охрой натерли?
– И вовсе нет! – с досадой топнула ногой девушка.
– Покраснела, покраснела. А как он смотрел на тебя!.. Словно хотел съесть в то же мгновение! – Бакетамон даже руками показала, как хищник впивается в жертву когтями, а потом вдруг сокрушенно вздохнула: – Только к чему тебе такой урод?
– И вовсе он не урод!
– Опять то же самое! Сейчас станешь твердить, что он умный и у него глаза…
– Да, умный.
– Неф, поверь, для мужа это не самое главное.
– Но он пер-аа.
– Тебе пер-аа нужен или муж?
– Какой муж?! – наконец сообразила Нефертити. – Кто тебе сказал, что он на мне женится?
– Женится, женится. После ТАКОГО взгляда женится обязательно.
Вечеринка как-то сама собой сошла на нет, все стали расходиться.
