Читаем без скачивания Повесть о юности - Григорий Медынский

— А что?.. Я не знаю, что вам тут Полина Антоновна наговорила.

— Наговорила?.. Ничего она нам не говорила. А плохое дело, брат, далеко слышно!..

Положение прояснила мать. У нее не хватило терпения так долго выдерживать характер, и она спросила:

— Что ж ты нам не рассказал, что у вас в школе было?.. Как это вы стекло-то разбили?

Теперь все было ясно! Даже стало немного легче… Странно: впереди еще разговоры, упреки, может быть, наказание, а ему — легче!..

И уже совсем легко стало на душе, когда Борис рассказал отцу, как было дело.

— Значит, это твой мячик-то был?

— Мой.

— И Полина Антоновна об этом знает?

— Нет.

— Как нет?.. Почему?

Борис молчал, и голова его все ниже склонялась под взглядом отца. А отец не спускал с него своего взгляда, не смягчал его и говорил суровые, увесистые слова, тяжестью ложившиеся на душу Бориса.

— Этому мы вас учили?.. Мы вас в правде воспитывали!.. Потому что правда дороже золота. А ты? Ты что же думал: ничего не узнается?.. Знай: все узнается! Ничего тайного на свете нет, все узнается! Не сегодня, так завтра!

— И как же тебе не совестно за старое снова браться? — вторила мать. — И говорили мы с тобой и вопросы решали, и сам же ты нам слово крепкое дал. Или ты слову своему не хозяин?.. Эх, Борька, Борька!

— Насчет мяча вот тебе мой указ, — сказал отец: — чтобы завтра все рассказать учительнице и во всем повиниться. Чтобы позора такого на себе не носить!

Но легко сказать — «завтра», и совсем не так-то легко сделать. Сначала была контрольная по алгебре, и Борису было не до того. Потом Полина Антоновна задержалась в другом классе. А большую перемену пришлось целиком провести в школьной комнате комсомола и разговаривать там по физкультурным делам.

Вечером отцу пришлось повторить свое приказание, и на другой день Борис совсем уж было собрался заговорить с Полиной Антоновной, но в самый последний момент вдруг подумал, что это будет нехорошо перед ребятами.

Так он и сказал своей сестре Наде, когда она наедине заговорила с ним о его делах.

— Все ребята решили молчать, а я вдруг выскочу.

— Ну и что из этого? Ничего тут плохого нет, — ответила Надя. — Мало ли что ребята будут решать!

— Ну, это, может, по-вашему, по-девчоночьи. А у ребят так не полагается!

— И совсем не по-девчоночьи. Я с тобой как старшая сестра разговариваю!

— Хоть ты и старшая, а все равно девчонка. Какой же я член коллектива буду? Все договорились, а я нарушу. Решили — значит, решили! А изменником я не хочу быть!

Он попробовал тут же приняться за уроки, но ему ничего не шло в голову: задача по алгебре не выходила, формулы по химии казались особенно трудными.

Борис храбрился, но возвращения отца ждал неспокойно. И когда за дверью послышалось характерное негромкое покашливанье, он особенно старательно углубился в книгу, хотя ничего в ней не видел и не понимал. Он слышал каждое движение отца, по звукам шагов, по покашливанию пытаясь определить его настроение.

— Учишь? — спросил отец.

— Учу!

— Ну, учи!

Борис по тону не мог понять, что это значит, а отец, словно нарочно, не спешил с разговором, как бы даже забыл о том — самом злополучном вопросе. И Борис не знал, нужно ли ему самому заговаривать, или ждать, когда отец его спросит. А может, и так обойдется?

С грехом пополам он выучил уроки и с непринужденным видом стал собирать книги.

— Ну, докладывай обстановку. Что стряслось-случилось на твоем фронте? — опросил отец.

— Ничего! — Борис пробовал сохранить непринужденность, но по тому, как отец отвел в сторону лицо и недовольно стал посапывать носом, тут же понял, что разговора не избежать.

— Папа! — решился наконец Борис. — Я все-таки не сказал Полине Антоновне.

— Почему? — Отец повернулся к нему.

— Ну, как же так?.. Ни с того ни с сего…

— Правду всегда можно говорить!.. И ни с того ни с сего можно говорить. Ты имей это в виду! Я, как старый комсомолец, а теперь коммунист, сам тебя на комсомольское собрание вытяну! Комсомол-то у вас, видно, не работает. Вот я сам пойду и поставлю вопрос: можно ли быть таким комсомольцем?.. Что?.. Думаешь, слушать не будут? Будут! А не будут, я и в райком схожу.

— Ну и иди! Иди! А я так не могу! — с неожиданными слезами в голосе сказал Борис и выскочил из комнаты.

Отец молчал. Это был, кажется, первый случай, когда Борис так разговаривал с ним. Притихла и мать, и Надя, и даже Светочка, почувствовав что-то неладное, перестала щебетать свою детскую чепуху.

— И что ты на него навалился? Не сказал, ну в другой раз скажет! — проговорила наконец мать. — Выберет время и скажет. Ведь у него тоже своя гордость есть.

— Гордость! — недовольно повторил отец. — А какая тут может быть гордость?

— Такая! Мальчишеская! Знаешь, отец, обижайся не обижайся, а ты иной раз через край перемахиваешь. Все хочешь как по линейке! А по линейке тоже не проживешь.

Федор Петрович посопел носом, но промолчал — спорить сейчас с женой ему не хотелось.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Формирование классного коллектива шло своими сложными и трудными путями. Постепенно складывались традиции, критерии, определялись характеры, их взаимоотношения. Вслед за наиболее яркими, бросающимися в глаза учениками, такими, как Борис, Вася Трошкин, Сухоручко, Рубин, Игорь Воронов, выявлялись и другие, к которым еще нужно было присмотреться.

Изучение того, кто чем дышит и чем живет, по мнению Полины Антоновны, было одной из основ воспитательной работы в школе. Хотя трудно, конечно, сказать, что является основой в педагогике, — в ней тоже есть свой закон взаимозависимости элементов.

Но без изучения детей невозможно обойтись, нельзя определить меру требовательности и чуткости, выдержки и воодушевления, меру волевого нажима и убеждения, — без этого вообще трудно что-либо понять и сделать.

Нельзя же только просто и бездумно учить. Ведь знания не существуют сами для себя. И тут самое главное — разгадать человека, которому нужно передать знания, — главное и, пожалуй, самое трудное! Каждый идет своей тропой в жизни, и каждый по-своему ее проходит. Иной раз невозможно и разглядеть, откуда ведет эта тропа, и где, с чьими путями она пересекалась, и как эти пересечения влияли на судьбу человека.

Все эти вопросы с особой силой возникали перед Полиной Антоновной, когда она думала о Вале Баталине.

Вот он сидит этаким букой, облокотившись локтями на парту, как бы устремившись вперед, и Полина Антоновна никак не может решить: то ли он внимательно следит за уроком, то ли мысли его где-то витают. Глаза за очками поблескивают живо и в то же время как-то скрытно. Похоже, что он ничего не пропускает, видит все окружающее его, но все переживает по-своему, прячет внутри себя. Что он, и кто он? Почему он не выступает никогда на собраниях? Почему он так смущается во время ответов, даже во время хороших ответов? С каким напряжением он начинает тогда подбирать слова, делая при этом своеобразный, хватающий жест рукой, точно вынимая из сердца каждую фразу. И тогда хочется помочь ему, подтолкнуть, подсказать, лишь бы облегчить это трудное рождение мысли.

Это тем более было непонятно, что из других наблюдений Полины Антоновны и из рассказов ребят Валя вырисовывался перед ней совсем другим. Он был математиком, шахматистом и в первом же соревновании за честь класса сразу вырвался вперед: на таблице соревнования против его фамилии пестрели солидные цифры, означающие набранные им очки. Он всегда чем-то занят, всегда что-то делает или о чем-то сосредоточенно думает. То он решает задачи, то разгадывает кроссворд, то строит шахматные комбинации, то составляет словарик иностранных слов или чертит китайские иероглифы. Казалось, голова этого невзрачного на вид паренька не могла переносить покоя и постоянно была чем-нибудь занята. В ней всегда бродили, клокотали напряженные мысли, он вечно старался что-то понять, найти во всем свой смысл.

Полина Антоновна привыкла к характерам шумным и радостным, к озорному блеску глаз и беспокойной энергии. Правда, ее, этой энергии, порой бывает слишком много, и она бушует, как вода, прорывающаяся сквозь ущелье. Тогда приходится напрягать все силы, чтобы справиться с бурлящим потоком, и вечером после этого болит голова. Но в конце концов ребята есть ребята, и во имя их юности прощаешь им головную боль и бессонницу.

У Вали Баталина — все другое, совсем непохожее на бурлящий поток: сконфуженная улыбка и замкнутость. Может быть, придется и его ставить на ноги? Это не легче, это, пожалуй, труднее, чем обуздать энергию какого-нибудь Васи Трошкина. Во всяком случае, это важнее. Вася не даст забыть о себе. Он заставит работать над собой всех, самых равнодушных ив учителей и самых благодушных. А о таких, как Валя Баталин, можно забыть, — сидит и сидит себе тихонький мальчик, средний ученик, не шалит, не выделяется, не отстает. С ним спокойно, и его легче всего просмотреть.