то ставили в оборону, то вновь бросали в наступление. И чем больше была опасность, тем крепче становилось воинское товарищество во взводе разведчиков, где обосновались Озеров и Рыбаков. Оба они вскоре сделались общими любимцами. Антона уважали бойцы за спокойный рассудительный характер, Егора — за острую шутку и отчаянную храбрость, за умение даже на самой передовой оборудовать укромный уголок, где можно отдохнуть и закурить «козью ножку». Правда, на Егора порой накатывало. Он делался злым, раздражительным, придирался ко всем из-за каждого пустяка, особенно из-за каски и котелка, которые сам же всегда путал.
— Ну чего ты на людей бросаешься, скажи на милость? — пробовал успокоить его Антон. — Возьми и пометь, если такое дело.
И Егор в самом деле как-то чернильным карандашом вывел на подкладке своей каски: «Е. К. Рыбаков. Год рождения 1916».
Чаще всего такие приступы раздражения случались с ним, когда на позиции приносили почту. Доставляли ее неаккуратно, и Антон с товарищами получали из дома сразу по несколько писем, а у Егора дома, по существу, не было. Отец с матерью умерли, сестра вышла замуж и уехала куда-то на Украину, и след ее потерялся.
Разведчики не обижались на Егора, понимали, какие тяжелые минуты одиночества переживал он в такие дни. Понимал это и Антон. И в одном из писем наказал жене не обходить вниманием Егора.
С тех пор Серафима всякий раз передавала ему приветы, а однажды прислала коротенькое письмо и вышитый кисет. Однако Антон, хорошо знавший друга, заметил, что в глазах его не пропало выражение той затаенной грусти, которая впервые появилась тогда, в вагоне.
«С чего бы это?» — недоумевал Антон и не мог найти ответа на свой вопрос.
Весной после пятимесячных боев под Москвой полк встал в длительную оборону под Вязьмой на берегу неширокой спокойной реки Угры. Жизнь текла здесь равномерно, как на учениях. Потерь почти не было. Гитлеровцы, что стояли на противоположном берегу за лесом, изредка постреливали из минометов, да по утрам над окопами появлялся двухфюзеляжный разведчик «Фокке-Вульф».
Бойцы усиленно обстреливали его из ручных пулеметов и всегда безрезультатно. Покружив над расположением полка, рама неторопливо уплывала на запад за кромку леса.
За это время приятели сдружились еще крепче. Если в разведку посылали одного, то и другой вызывался идти с ним. Однополчане звали их неразлучной парой и сложили про них свою пословицу: «У Антона с Егором табачок не делён».
Как-то под вечер, когда Антон сидел на берегу Угры под старой березой возле своего блиндажа и сушил на солнце портянки, их отделение срочно вызвали в штаб.
Задание получили не из легких, но от него зависел успех наступления на районный центр, где стоял значительный гарнизон гитлеровцев, охранявший склады боеприпасов, в которых очень нуждался полк.
Линию фронта перешли ночью и к рассвету, как рассчитывали, вышли к деревне, где по данным разведки хозяйничал большой отряд местных партизан. С ним предстояло установить связь.
Вопреки ожиданиям, деревня оказалась занятой фашистами. Командир отделения послал Егора узнать обстановку. Рыбакову удалось подкараулить на задах крайней усадьбы пожилую женщину.
— Наши? Наши, касатик, вчера утром в леса ушли, а вечером эти паскуды понаехали. Говорят, каратели из райцентра. Видимо-невидимо, машин двадцать, если не больше. Танки и пушки есть.
Где-то на селе послышалось урчание стартера, и женщина испуганно заторопилась в избу.
— Уходи, уходи, касатик. И что теперь будет, что будет…
Егор вернулся в густой ельник, в котором укрылись остальные разведчики. Посовещавшись, командир разделил группу: двое с ним пойдут дальше искать партизан, а Озеров и Рыбаков немедленно вернутся в полк, доложат обстановку. Переброска части гитлеровского гарнизона в деревню могла изменить план и сроки наступления на райцентр.
К полудню Антон и Егор вышли к самому опасному месту на обратном пути, голому колхозному полю, простиравшемуся вдоль и поперек километров на шесть.
— Будем темноты ждать, — приказал Егор на правах старшего. Он и в армии перещеголял Антона по званию.
Всю ночь лил откуда-то взявшийся мелкий холодный дождь, и день выдался такой же пасмурный. Разведчики продрогли и промокли до нитки. Надо было хоть немного обсушиться. Они забрались в полуразрушенный овин, стоявший в стороне от дороги, недалеко от опушки березового леса, и уютно устроились на прелой соломе, от которой снизу шло приятное живительное тепло.
— Лучше бы все-таки в лесу переждать, — засомневался Антон, когда мимо по дороге проехало несколько мотоциклистов в эсессовской форме, но Егор отмахнулся.
— Кто в такую погоду сюда попрется? Дороги им что ли мало? — И приказал: — Спи давай, а там меня сменишь.
Антон сейчас же уснул, а Егор устроился у двери, чтоб видеть черную, разъезженную дорогу и часть поля, примыкавшего к ней. Усталость взяла свое, и он не заметил, как задремал, Разбудил его тревожный шепот Антона:
— Егор, фрицы.
За сараем, где-то совсем рядом, слышалась знакомая немецкая речь. Егор бросился к щели в задней стенке овина и похолодел: на опушке стояли гитлеровцы, человек двадцать. У всех за плечами автоматы. Они что-то возбужденно обсуждали, попеременно тыча пальцами то на овин, то себе под ноги в землю.
— Следы наши паразиты обнаружили. Придется оборону занимать. — Антон схватил Егора за плечо. — Правее гляди!
Справа из рощи выбежало еще человек десять вражеских солдат. Они тащили к дороге ручной пулемет.
— Окружают сволочи! — Егор со злобой оглядел пустынное мокрое поле.
К лесу путь отрезан, а впереди хоть бы деревцо, хоть бы кустик… Только метрах в трехстах сиротливо чернели скирды прошлогодней соломы. Если бы добраться до них… Нет, двоим не успеть. Заметят, подстрелят, как куропаток. А сведения надо передать во что бы то ни стало. Значит, старший и должен выбрать, кому идти. Он может просто приказать… Там за скирдами — жизнь, здесь — смерть… Егор заскрипел зубами. На лице его застыло выражение нерешительности, плечи сгорбились.
Антон тоже понимал, какой страшный час настал для них обоих, и спокойно, по-деловому разложил перед собой запасной диск и гранаты. Уж если суждено умереть здесь, он как можно дороже возьмет за свою жизнь.
— Тебе легче до скирдов добраться. Ты верткий. Серафиме напишешь, что и как, — не меняя обычного тона, повернул он к Егору свое некрасивое побледневшее лицо.
Егор смотрел на него минуту, другую и вдруг схватил за грудки.
— Что-о? Что ты сказал?.. — бешено вращая посветлевшими глазами, зашипел он, задыхаясь. — Я пока здесь командир, я… — Егор с силой отбросил Антона к двери, встав между ним и разложенным на соломе оружием. — Иди, слышишь, не то убью, ну? — угрожающе нацелил он в грудь Антона свой автомат.
По изменившемуся
