ведь к тебе со всем уважением. На зоне все говорят, что ты зэк правильный, вот я и решил, дай, думаю, Матерому все расскажу.
Дохлый переведя дух, еще раз теперь уже более внимательно посмотрел на Николая.
– Только прежде, чем я рот открою, ты мне слово дать должен, что всё сделаешь как надо. Я, конечно, понимаю, что всякие там клятвы – пустое, но все-таки, Матерый, я тебя очень прошу, пообещай, что исполнишь мою просьбу. Поверь, мне это необходимо. Мне после этого сдохнуть будет легче.
– Ладно, ладно, обещаю. Сделаю все, как скажешь. Только интересно получается, не знаю, о чём базар пойдёт, а клятву уже дал.
Николай только сейчас начал осознавать, как всё-таки важны для Дохлого эти минуты. Как много отдано сил, чтобы решиться поведать что-то очень важное, по сути, совсем незнакомому человеку.
– Ты знаешь, за что я лямку тяну? – Дохлый пальцами затушил еще горящую сигарету и, скатав ее в плотный шарик, щелчком отбросил далеко в сторону.
– Вроде как вы фирму какую-то нагрели, валюты прилично взяли. Знаю еще, что три мертвяка в этом деле плавают, а мусорам бабки куклой вернулись.
– Да, – многозначительно кивнул Дохлый. – Почта зэковская работает исправно. А менты не поверили мне, что в сейфе кукла была, и мы, как последние лохи, на неё попались. А следак, падла слюнявая…
Дохлый вдруг почувствовал, что еще секунда, и его начнёт рвать приступ кашля. Выждав момент, он продолжил свой рассказ.
– Знаешь, есть такие людишки, маленькие, жирные как свиньи, с крысиными глазками? Вот следователь был именно такой. Сядет напротив и лысину волосами жирными прикрывает. Веришь – нет, мне до сих нор рожа его потная по ночам снится. Будь моя воля, задушил бы суку собственными руками. Так вот, сидит мразь эта за столом, вентилятор на харю направит и тащится, паскуда, как будто ему по самые гланды засадили. Ты, говорит, Дохлый, бабки-то верни, а мы тебе срок по половинке скосим. Все равно ведь сдохнешь. А так тройку лет на больничке проваляешься, глядишь, на свободу выйдешь. Как говорится, с чистой совестью. Изгалялся, как мог. Намучился, бедный, аж худеть начал.
Это ведь по его указанию меня дубаки сначала били нещадно, потом уговаривали да подсадных то и дело в камеру подсаживали. В общем, обработка шла по полной программе.
А однажды знаешь что удумал? Дело было прошлой зимой. Посадили в машину и повезли в неизвестном направлении, а перед этим мешок из-под картошки на голову напялили. Едем, значит, а мусора между собой базар ведут. Как только, говорят, с дороги свернем, вытащим, и пусть бежит, а потом пристрелим как собаку, при попытке к бегству. Но я-то не дурак и не первоходок какой-нибудь, с ходу смякитил, что спектакль для меня разыгрывается, вроде как запугать хотят. Думают, что я сейчас от страха обосрусь и тут же всё им и выложу. Не тут-то было. Как только машина остановилась, с меня мешок стянули, наручники сняли и говорят – беги. Я стою перед ними, и, веришь – нет, хохот разбирает, да такой, что удержаться не могу. Может, на нервной почве было, но, поверь, ржал я тогда от души.
Мусорки растерялись. Стоят, глазами хлопают. Испугались, наверное, что я умом тронулся. Мешок на голову напялили и в воронок. Ну, думаю, облом у легавых со мною вышел, не удалось им меня на испуг взять.
Ан нет. Ошибся я. Привезли меня к реке, нашли недалеко от берега полу застывшую полынью, сунули лом в руки и заставили лед долбить. Давай, говорят, Дохлый, работай. Нырять будешь. Один хрен – не жилец. Днём раньше сдохнешь, днём позже, какая разница. А так ты на дно, нашим проблемам конец. Еще благодарить будешь, что отмучился.
Короче, продолбил я прорубь, встал у самого края и жду. А они, пидоры, опять за своё. Нет, говорят, так дело не пойдет, ты, родимый, раздевайся и чтоб догола. Скидывай с себя шмотки и к нам лицом повернись. Мы же не убийцы какие-нибудь, чтоб тебя вот так, во всем обмундировании, на тот свет отправлять. Да и рыбам неудобняк тебя одетого на куски рвать.
В общем, разделся я. Стою перед ними в чём мать родила и с жизнью своей горемычной прощаюсь. И только они затворы автоматов передернули, как вдруг один из них и говорит: а на хрена мы, братишки, будем на эту мразь патроны тратить, пусть ныряет и купается там сколько хочет. От силы пять минут протянет, не больше, и нам к тому же грех на душу не ляжет. После таких слов давай они меня дулами автоматов к проруби подталкивать.
В общем, как я ни упирался, столкнули меня в купель ледяную. Выныриваю я из черной воды, а тело словно огнем горит. То ли от холода, то ли от страха ору как ненормальный, за кромку льда хватаюсь, чтобы, значит, из этой проклятой проруби вылезти. А они стоят и ржут, да так, как будто я и не человек вовсе, а так, собака безродная. Нет у этих сволочей к нашему брату ни жалости, ни сострадания. Короче, как только начало мою душу грешную ко дну тянуть, вытащили они меня на берег, отдубасили, насколько силы позволяли, и опять в машину.
Правда, после этого случая допросы прекратились и мучениям моим пришёл конец. Только Жирный так и не смог простить, что я на уловки его не поддался. Пообещал напоследок мне жизнь райскую в тюремной больнице устроить, уколами какими-то заморскими грозился до смерти заколоть. И ведь, выполнил гнида своё обещание. Теперь я, похоже, заживо сгнию.
Дохлый вытер рукавом пот со лба.
После этих слов он вдруг засуетился. Лицо покрылось пятнами, глаза округлились, и, хватая воздух ртом, словно рыба, начал кашлять, так, что со стороны казалось, что еще мгновение, и его вывернет наизнанку.
Все это время Матерый терпеливо ждал, когда кашель отпустит Дохлого. Ему вдруг стало нестерпимо жаль этого затравленного жизнью человека, захотелось прямо здесь, в этом забытом богом углу, помочь, и в случае опасности встать на его защиту.
Понемногу приступ начал отступать. Дыхание Дохлого становилось всё ровнее и ровнее, глаза заблестели, и наконец, сделав глубокий вдох, он тут же с наслаждением выдохнул.
– Вот так-то, Матерый. В жизни не думал, что будет суждено так мучиться. Конечно, я и с детства особым здоровьем не отличался, но чтобы так – нет.
Он на секунду замолчал, как бы вспоминая, о чем до этого шла речь.
– Ну, в общем, когда мусора
