Его серые глаза, в которых отразилось удивление, стали серебристыми и излучающими мягкий свет. Несмотря на кляп во рту, который как бы поделил его лицо пополам, она увидела, что лицо его было красивым, с хорошо очерченными чертами и — надменным. Что заставило ее так подумать? Его широкие скулы или орлиный нос? А может быть, квадратная челюсть, которая так выделялась из-за кляпа во рту? Должно быть, она ошибалась.
Надменность — черта характера людей благородного происхождения. Крепостных за надменность секли кнутом по спине до крови.
Но этот мужлан в присутствии дамы не опустил и не отвел глаз. Ну и наглец же он, а может, все еще не мог избавиться от удивления и из-за этого забыл, кто он, и что он, и где его место.
Но почему она так думает? Откуда ему знать, что она знатная дама, если она в одной ночной сорочке и пеньюаре. Но нет, он мог бы догадаться, так как сорочка на ней из тончайшего льна, легкого и почти прозрачного. Ее пеньюар из очень редкого восточного бархата был подарен ей матерью в день четырнадцатилетия, и сшила его ее мать собственными руками.
Тогда, наверное, как и сказал Гилберт, он внебрачный ребенок и явно гордится этим. А какая ей разница, кто он такой? Ей следует быть безразличной — он должен был умереть. Но прежде он должен был лишить ее невинности, вернее, она сама должна была отдаться ему — о Боже! Как же это возможно? Но ведь не может она поступить иначе, когда ее мать…
Ей хотелось сесть на пол и заплакать. Она выросла в атмосфере любви и нежности, все трудности и жестокости жизни ее не касались. А теперь, когда она столкнулась с реальной жизнью, которой совсем не знала, ей было очень тяжело. Она должна была овладеть этим мужчиной, то есть, называя вещи своими именами, должна была взять его силой. Но как? Рассердившись, она сказала Гилберту, что не нуждается ни в какой помощи, но ей нужна была помощь, ибо она совсем ничего не знала о том, как женщина становится матерью.
В его глазах больше не было удивления — оно осветилось восхищением. Хорошо ли это? Ну что ж, для него же будет лучше, если он не посчитает ее отвратительной. Она, по крайней мере, была рада и этому. И, слава Богу, что он совсем не похож на ее мужа. Он был молод, хорошо сложен; даже красив, с гладкой кожей, тело у него было крепкое — нет, совсем не такой, как ее муж. Даже серый цвет его глаз и светлые волосы были другого оттенка, не такого, как у Лайонза: глаза были светлее, волосы — темнее.
У нее было очень странное чувство, что она может читать его мысли по глазам, так как ей показалось, что она сейчас увидела в них вопрос. Ему уже сказали, зачем он здесь?
Нет, похоже, что нет, ведь он был без сознания и пришел в себя только что. И не стал бы Гилберт беспокоиться, чтоб сообщить ему, ведь этому человеку предстояло лишь лежать здесь и принимать всё, что бы с ним ни делали. Гилберт проинструктировал только ее, так как именно она будет делать то, что следовало делать в этой ситуации. Но в глазах его стоял вопрос…
И ответить на него предстояло ей, а она даже не могла заверить его в том, что его отпустят, когда все будет кончено. Она опять почувствовала приступ гнева, на этот раз исключительно из жалости к нему. Он ничего не сделал, чтобы заслужить такое. Он лишь случайно попал в ловушку для осуществления чудовищных планов. Она воспользуется его семенем, а Гилберт после этого лишит его жизни. Ну нет, такого она допустить не может. Она сделает первое, она вынуждена это сделать ради своей матери, но каким-то образом ей надо помешать второму. Как-нибудь, когда придет время, она поможет ему убежать до того, как она сообщит Гилберту, что его семя уже в ее чреве, а поэтому нужды в этом человеке больше нет.
Но она не может сказать ему всего этого. Она не хочет вселять в его душу ложных надежд, а вдруг ей не удастся помочь ему? Она может лишь попытаться. А сейчас ему не надо говорить, что его ждет смерть. Зачем? Пусть думает, что его отпустят.
Опять он взглядом разговаривал с ней, и опять она понимала его. Он опустил глаза и посмотрел на кляп, потом опять поднял на нее взгляд. Он хотел, чтобы она вытащила кляп, и тогда он смог бы говорить с ней. Но этого она не сделает, ибо не уверена, что сможет вынести, когда он будет умолять ее отпустить его; тогда ее вина перед ним будет еще больше. Она и так прекрасно знала, что то, что она должна делать — плохо, но какой у нее мог быть выбор? Но слышать его мольбы — нет, этого она не вынесет.
Она отрицательно покачала головой, а он снова опустил голову на матрац и больше не смотрел на нее. Если бы она не знала ситуации, она бы подумала: ей высокомерно дают понять, что в ней больше не нуждаются, раз она отказалась выполнить его желание. Шея у него, вероятно, затекла оттого, что он долго держал голову на весу. Она обошла кровать и подошла к нему с другой стороны, так, чтобы он мог видеть ее не напрягаясь, но теперь он лежал с закрытыми глазами. Он не обращал никакого внимания на то, что она стояла рядом. Или, может быть, он не услышал, как она босиком подошла к нему.
Она остановилась; теперь она могла лучше разглядеть его. Его крупное тело заняло всю постель. Она подумала, что, наверное, он даже выше Гилберта, хотя сказать это наверняка она не могла, но совершенно очевидно, он был шире в груди.
Руки его были длинные и мускулистые. Плечи, шея и грудь тоже были хорошо развиты, а золотистая от загара кожа была гладкой, без единой морщины.
Каким бы трудом он ни зарабатывал себе на жизнь, ясно, что работал он много. Может, он дровосек. В поместье ее отца один дровосек был сильнее любого рыцаря.
Она поняла, что смотрит на него, не спуская глаз, но ничего не могла с собой поделать. Он был сильным, очень сильным, и она в душе была даже, в конце концов, благодарна Гилберту, что мужчину привязали, но потом устыдилась этой своей мысли. Но этот человек голыми руками мог в два счета разделаться с ней, и для нее же было лучше, что эти руки не могли до нее дотянуться.
— Извините, — начала она, сама удивляясь, почему она говорит шепотом, когда в комнате, кроме них, никого нет. — Будет лучше, если я не услышу, что вы можете сказать, но я могу вам рассказать, почему я здесь.
Он опять открыл глаза, слегка повернул голову так, что мог смотреть на нее. Теперь в глазах не было вопроса, ни тени любопытства. Терпение, поняла она, — вот что они выражали. Он рассчитывал получить исчерпывающие ответы на все свои вопросы, но она не была до такой степени смелой. Она сообщит ему только то, что совершенно необходимо, и не более того.
Но теперь, когда настало время приступить к объяснению, она почувствовала, как жар прилил к щекам и шее.
— Я… вы и я… мы… мы должны… мы должны…
Опять у него в глазах возник вопрос, и если бы не кляп во рту, он бы выкрикнул его. Она не могла винить его в том, что он терял терпение, но она не могла произнести этого слова. Ей было слишком стыдно. Она пыталась напомнить себе, что он был всего лишь слуга, а она всегда была доброй, но и твердой со своими слугами. Так ее учила мать. Но он не был похож ни на одного из слуг-мужчин, которыми ей доводилось повелевать. Эта надменность — ее преследовала мысль о том, что он был не просто слугой, и хотя это дела не меняло, она никак не могла от этой мысли избавиться.
