— И не порчу я вовсе! — живо возразила Мария. — Свитки мы с отцом Савватием днями разбираем у самого окна, дабы солнечный свет падал… А когда и вечером, так там же пятисвечные подсвечники стоят по обе стороны стола-то, светло как днём!
— Ладно, ладно… Как тебе Савватий?
— У-у, до чего грамотен да умён, ужас! Однако у батюшки моего боярин Фёдор, что нас с Филей учил, ещё грамотней… Вот бы познакомить их, Василько!
— Познакомить, говоришь? — засмеялся Василько. — А ну как два медведя в одной берлоге?.. Учёные люди, они народ сложный. Как вот Платон с Аристотелем…
— Да-да, помню я: «Платон мне друг, но истина дороже» — процитировала Мария.
— Ну? И это знаешь? — князь Василько смотрел на жену с весёлым изумлением.
— А всё же, Василько, ну ты послушай… Вот я что мыслю — сейчас каждый книжный человек, почитай, поодинке трудится. Книги, конечно, дело доброе, да ведь книгу-то написать надобно, да переписать-размножить, да когда-то ещё она до других дойдёт… Весь путь знаний один пройти должен, и каждый сам, и каждый заново. А зачем? Хорошо бы их вместе собрать, и тогда не надо было бы каждому до всего самому доходить… Один одно надумал, другой другое, и поделились мыслями да идеями меж собой… Какая бы польза была!
— Слушай, и откуда у меня такая умная жена?
— Из Чернигова вроде, — скромно потупилась Мария, и они расхохотались.
— Погоди, Мариша, — успокоил её князь. — Вот на то лето выпишу я из Владимира города тамошнего игумена Рождественского монастыря Кирилла. Знакомец мой, и нестарый ещё совсем, а уж ума палата!..
— А поедет он, из стольного-то города?
— Поедет! — заверил князь. — Там он игумен, а тут епископом станет. Зря, что ли, собор вон какой строим! Ну, может, не на то лето, так на другое… Но приедет, я чаю, точно.
— Ласка, Ла-а-аска! — Мария похлопала кобылу, успокаивая, но та всё пританцовывала, радуясь весне. Застоялась кобылка, сразу видно.
Мария очень хорошо понимала кобылу, она сама жмурилась от яркого солнца, улыбаясь беспричинно-радостно. Деревья оделись нежнейшей полупрозрачной зеленью, изумрудная трава, расцвеченная первоцветами, казалась шемаханским ковром. Такой он на Руси, месяц травень [май]. Как хорошо всё-таки, что есть на свете весна!
Князь Василько нынче был занят государственными делами, и княгиня Ростовская совершала конную прогулку, окружённая группой местной золотой молодёжи из знатных родов, многие из которых были не старше самой «матушки княгини». А если которые и старше, так ненамного.
— А я так ногами на седле могу стоять на всём скаку, — похвастался Малюта, сын боярина Радко, ровесник Марии — только-только пятнадцать стукнуло.
— Да ну? — усомнилась Мария, явно поддразнивая.
— Да вот смотри, госпожа!
Паренёк гикнул, ударил пятками в бока коня, посылая его в галоп. Конь помчался, радостно взбрыкивая, разбрасывая комья земли — тоже застоялся, видать. Малюта вдруг вскочил на седло ногами, на пару мгновений став чем-то похожий на рысь, прыгнувшую на спину коня — сжавшийся в тугой комок, руки на луке седла. Ещё миг, и он выпрямился во весь рост, широко раскинув руки, и продолжал так скакать.
— Молодец, Малюта! — закричали ему девушки, и Мария с ними — Ай, молодец!
— Да уж такой ли молодец, — скептически заявил другой парень, Вячко, ревниво наблюдавший за ним. — Я вот, к примеру, на скаку могу под брюхом у коня-то пролезть, и ничего!
— А покажи! — засмеялись девушки.
— Да пожалуйста! Велишь ли, госпожа? — обратился он к княгине.
— Велеть не велю, но и запрещать не стану, — засмеялась Мария.
— Гой-гой-гой! — парень тоже послал своего коня в галоп.
И понеслось! Парни наперебой хвастали своей удалью, проделывая порой такие трюки, что дух захватывало. Девушки смеялись, кричали, подбадривая удальцов. Мария закусила губу. А ну-ка…
— Олёна, где-то у тебя защипки были для юбки? — обратилась она к невысокой сероглазой девушке.
— Есть такие, матушка княгиня. Дать? — Олёна с любопытством глядела на «матушку княгиню».
— А давай!
Олёна отстегнула серебряные защипки, которыми был скреплён подол её платья. Такие штучки нередко употреблялись на Руси женщинами, чтобы при конной езде юбка не развевалась на ветру, обнажая на всеобщее обозрение ноги.
Мария скрепила юбку, и молодёжь затихла в ожидании — что-то сейчас будет… Ну, с Богом!
— Эге-е-е-ей! — молодая княгиня толкнула пятками в бока кобылы, и Ласка взяла с места, чуть не свечкой взвилась. Весенний ветер ударил в лицо, стремясь сорвать головной платок, растрепать волосы.
— Оп! — Мария встала на руки, задрав ноги вверх. Юбка, помедлив малость, неохотно свалилась вниз, открыв ноги почти до самого паха — надежды на защипки оказались полным заблуждением. Мария тут же приняла нормальную посадку, но юбке, видимо, понравилось новое состояние, и возвращаться в прежнее положение она не спешила. Спустя столетия в этой стране далёкие потомки назовут это «ультра-мини».
Рёв восторга раздался со стороны спутников, но Мария уже одёргивала подол, вся красная от прилива крови к голове и от стыда.
— Ну, госпожа моя! — только и смогла выговорить Олёна, глядя на Марию круглыми от восхищения глазами.
— …Зачем, Мария?
Мария стояла перед мужем с чрезвычайно виноватым видом. И в самом деле, мужняя жена, княгиня Ростовская… Дура дурой, ещё вот только на барана верхом не села…
— Ну ладно, честь не дорога… А коли б ты руки-ноги переломала себе? А коли б убилась насмерть? А обо мне ты подумала ли, ежели о себе не хочешь?
Лицо Марии цветом теперь напоминало свёклу.
— Прости меня, Василько…
Князь Василько кусал губы, хмурился. В памяти всплыло прощальное напутствие тестя: «ты её вицей легонько по заду, для ума и общей пользы здоровью». Может, и верно?..
— Неси-ка розги, — вздохнул Василько.
Мария коротко глянула на него, потупилась, вышла. Розги для дворни отмачивались в дальних сенях, в кадушке.
Вернувшись, Мария протянула мужу пучок розог, молча стянула сапожки, платье… Оставшись в одном нательном кресте, легла на лавку ничком, вытянула вперёд руки. Всё правильно, всё верно… Так и надо дуре… «Жена да убоится мужа своего»…
— Не могу я тебя сечь, Мариша, — тихо сказал Василько. — Вот не могу, и всё тут. Пальцем тронуть не смею.
Он присел на лавку рядом с лежащей Марией, положил ей руку на спину, стал гладить.
— Ты теперь на шею мне сядешь, да?
Мария повернулась к нему лицом, схватила мужнину руку, прижала к своему сердцу.
— Не сяду, Василько. Прости дуру. Простишь?
