лишился богатого наследства, от него отвернулись все родственники… Но почему-то представлял его иначе. Хуже.
Кугушев протянул руку, знакомясь, и глянул открыто, приветливо, с мягкой улыбкой, чуть разве что ироничной: да, мол, я знаю, что они злословят надо мной. Татарская кровь проглядывала в нем едва заметно, он не был черняв, а лишь слегка смугловат, глаза без раскосоcти, аккуратная волнистая бородка.
– Вы, видно, человек приезжий? – спросил Кугушев.
Голос его, колокольчатый, мальчишеский, не вязался с внешностью и тем образом, который Малявин стал тут же додумывать.
– Родом я из Черниговской губернии. Петровская сельскохозяйственная академия в Москве, адъюнктура… Но в 1899 году за участие в студенческих беспорядках выслан сюда вот.
– А я и не знал, – притворно удивился Россинский, – этак и мне придется к партии прибиваться. В эти, как их там… социал-демократы? – Он расхохотался громким, тем своим необидным смехом, который жил в нем постоянно и при малейшем поводе выплескивался наружу. И дочери у него бойкие, смешливые.
– Мне кто-то о вас говорил… Кажется, председатель управы Бирюков… Правильно, Василий Никодимович лестно о вас отзывался. И мой управляющий – Цурюпа.
– Да, он же совсем недавно работал в земстве…
Малявин хотел пояснить, что с Цурюпой спорил не раз и бивал его в полемическом задоре крепко, за что он, возможно, обижается… Но Петр Петрович стал усаживать за стол, приговаривая:
– Прошу. Прошу не чиниться, я тут холостякую. Может быть недосмотр. Рекомендую, настойка ореховая – такой вы нигде не отведаете. Или вам чистой? Хренку, пожалуйста, под ветчину, очень рекомендую при такой промозглой погоде.
Заглянула кухарка, спросила, можно ли подавать зайчатину, и Россинский скомандовал: «Неси, дура».
– Почему «дура»?
– Да не умеет зайчатину приготовить, уж наставлял, наставлял. Я этих русачков подстрелил прямо за огородами в балочке. Как говорится, кто рано встает, тому Бог подает. Даже не ожидал. Стою, рассветом любуюсь, вдруг хруст. Благо, ружье было заряжено. Я одного срезал прямо с капустным листом, а второго вдогон только ранил, тут уж собачка мне услужила.
При этом он успевал наливать в рюмки, подавать соус, резать мясо и себя похваливать:
– Я ведь все сам: и подстрелил, и освежевал. И в поместье обхожусь, слава богу, без управляющих. От них один разор. Вроде твоего, Вячеслав Дмитриевич, сильно бойкого чернявого, как его?.. Шурюпы. Вот ведь сразу не выговоришь. Занозистый, да и говорун, а что и как лучше посадить на земле-то, не знает. Да и сам ты…
– Укоризны вашей, Петр Петрович, не принимаю. Каждый по своему разумению дело обустраивает, – ответил князь негромко, но спину спрямил, и в лице, глазах промелькнуло что-то сталистое.
«А у кошки-то зубы тигриные», – отметил для себя Малявин и взялся рассказывать, как ездил смотреть землю под усадьбу близ села Мысовка.
– И что же, сговорились? – встрепенулся Россинский и подложил Малявину подрумяненный кусок зайчатины.
– Нет, не решился, что-то на душу не легло.
– Так купи у меня клин за Филоновским лесом, вместе с березовой рощицей. Я ведь даром почти отдаю. А какое место!.. Не понравилось, говоришь? Тогда я уж не знаю! – развел руками с наигранной обидой Россинский.
А Малявин снова стал ему объяснять, что нужна не просто земля, некие угодья, а место под дом, и чтоб по сердцу и у воды…
– Я знаю одно такое место, – сказал князь Кугушев. – Это недалеко, верст десять-двенадцать отсюда.
Малявин по голосу, по тому, как это было сказано, понял, что нужно ехать прямо сейчас, не откладывая на потом.
Гудел, останавливал, похохатывая, Россинский:
– Что ж вы, как печенеги, не уйдет ваше от вас.
Они решительно отбились, откланялись, обещая вскоре быть в его городском доме на Садовой.
Кугушев ехал впереди в легкой фасонистой коляске с откидным верхом, Малявин – сзади, в извозчичьей. Проехали по Оренбургскому тракту, через узловую станцию, затем свернули на старый, малоезженный Казанский тракт. Когда свернули с тракта на едва приметно набитую колею, обогнули край леса, Малявин аж привстал в коляске: лес дугой огибал обращенный покато к югу клин земли, в низине поблескивала вода – маленькое озерцо, обрамленное осокой.
Стоял серенький октябрьский денек, темнел скучный лес, лишь на дубах трепыхалась грязно-бурая листва, вот-вот мог пойти мелкий занудный дождь, но Малявин смотрел и не мог насмотреться, уже загодя размечая, где лучше разбить сад, поставить дом, конюшню, где сделать запруду.
– Сколько отсюда до города, не знаете? – будто очнувшись, спросил Малявин князя.
– С версту до тракта, потом верст шесть до станции и еще семь-восемь до переправы…
Кугушевский кучер принес ведро воды, разнуздал лошадь и стал поить, покрикивая: «Не балуй!»
– Господа хорошие, родниковой водички не желаете, а то кружку-то дам?.. Как в котле клокочет!
Малявин заторопился смотреть родник. В ложбине, рассекавшей юго-западную часть склона, пульсировал настоящий ключ, который, похоже, пробился сюда сквозь толщу земли не так давно. Он не успел обрасти деревцами. Дорожка к нему была оттоптанной, а кусты старательно вырублены с одной стороны.
Поднимаясь с колен, еще не расплескавший свою огромную радость, он на миг как бы споткнулся, поймав пристальный взгляд. И тут же солнечным проблеском – улыбка и глаза – сразу не сизые, а голубые, и ладонь, протянутая навстречу, – сухая, твердая, будто липовая плашка в летний день, которую хочется чуть дольше подержать в собственной горсти.
Князь угадал его настроение, принял его искреннюю благодарность и пригласил пересесть в коляску, чтобы спокойно все обговорить.
– Я давно знаю помещика Федорова, это его земли. Могу оказать содействие в переговорах… А то вы, Георгий Павлович, можете не сдержаться со своей радостью, тут-то он и накинет цену, как узду. Федоров – хваткий помещик. Отец его, Авдон, тут рядышком деревня, выгодно продал вместе с неудобьями. Обманул крестьян.
В осенних сумерках, пока добрались до города, они хорошо побеседовали обо всем, что не касалось политического устройства, чтобы не нарушить настроение и ту радость, которая засветилась в Малявине, которую он и не пытался скрыть. Ему хотелось все начать прямо со следующего дня.
Эта радость его окрылила, что вскоре почувствовали знакомые, главное – Елена. Она уже не запрещала ему бывать в манеже кавалерийского полка, входившего в Оренбургское казачье войско, которым командовал ее крестный – полковник Батьянов, и где она давно уже занималась конной выездкой с элементами вольтижировки. Ее, конечно же, в полку хвалили с привычным мужским превосходством, пытались ошеломить дешевой гусарщиной, пока она не ожгла плеточкой одного слишком нахального ухажера.
Малявину такое было непонятно, но у него достало характера не показать удивления, принять все как должное, и Елена как-то под настроение сама рассказала, что папа ее сосватал в члены попечительского совета общества Красного Креста.
