Как бы то ни было, но до сих пор Ивану Огареву удавалось ускользать от слежки и он, возможно, уже присоединился к татарской армии. Тем не менее на каждой остановке в поезде появлялись инспектора, которые проверяли у пассажиров документы и подвергали всех придирчивому досмотру; стало быть, по приказу шефа полиции шли розыски Ивана Огарева. Правительство и впрямь полагало, что этот предатель не мог еще покинуть Европейскую Россию. Всякого пассажира, показавшегося подозрительным, забирали для объяснений в полицейский участок, а поезд тем временем отправляли дальше, нимало не беспокоясь об отставшем.
С русской полицией, весьма решительной и бесцеремонной, вступать в рассуждения совершенно бесполезно. Ее служащие носят воинские звания и действуют по-военному. Да и можно ли не повиноваться приказам, исходящим от монарха, который вправе предварять свои указы такой формулой: «Мы, Божьей милостью император и самодержец Московской, Киевской, Владимирской и Новгородской Руси, царь Казанский и Астраханский, царь Польский, царь Сибирский, царь Херсонесский-Таврический, государь Псковский, великий князь Смоленский, Литовский, Волынский, Подольский и Финляндский, князь Эстонский, Ливонский, Курляндский и Семигаллийский, Белостокский, Карельский, Угрский, Пермский, Вятский, Болгарский и прочая, государь и великий князь земли Нижегородской, Черниговской, Рязанской, Полоцкой, Ростовской, Ярославской, Белозерской, Удорской, Обдорской, Кондинской, Витебской, Мстиславской, властитель областей гиперборейских, государь страны Иверийской, Карталинской, Грузинской, Кабардинской, Армянской, наследный государь и сюзерен князей черкесских, горских и прочая, наследник Норвежский, герцог Шлезвиг-Голштейнский, Штормарнский, Диттмаршский и Ольденбургский». Поистине — велик и могуществен монарх, чей герб — двуглавый орел со скипетром и державой в когтях, в окружении гербов Новгородского, Владимирского, Киевского, Казанского, Астраханского и Сибирского, украшенный орденом св. Андрея и увенчанный царской короной!
Что касается Михаила Строгова — у него все было в порядке и, следовательно, полицейские меры его не касались.
На станции Владимир поезд на несколько минут остановился, и этого времени корреспонденту «Daily-Telegraph», похоже, хватило, чтобы составить себе исключительно полное — как в физическом, так и в моральном плане — представление об этой древней столице России.
На владимирском вокзале в поезд сели новые пассажиры. Среди них в дверях купе, где ехал Михаил Строгов, появилась молодая девушка.
Напротив царского гонца было свободное место. Девушка заняла его, поставив возле себя скромный саквояж из красной кожи, составлявший, по-видимому, весь ее багаж. После чего, потупив глаза и даже не взглянув на попутчиков, которых посылал ей случай, мысленно настроилась на предстоявшее путешествие, которое должно было продлиться еще несколько часов.
Михаил Строгов не мог не обратить на новую соседку пристального внимания. Поскольку место ее было против хода поезда, он предложил ей свое, более удобное, но она только поблагодарила его легким кивком.
Девушке было, вероятно, лет шестнадцать — восемнадцать. Ее поистине очаровательная головка являла собой славянский тип во всей его чистоте — тот несколько строгий тип, когда юному лицу, — как только, через год-другой, его черты определятся, — самой природой суждено стать не просто милым, но прекрасным. Из-под покрывавшей голову косынки выбивались пышные светло-золотистые волосы. У нее были карие глаза, излучавшие безграничную нежность. Прямой нос трепетными крыльями ноздрей смыкался с чуть опавшими бледными щеками. Губы были тонкого рисунка, но, казалось, давно уже разучились улыбаться.
Юная путешественница, насколько позволяла судить бывшая на ней широкая, простого покроя накидка, отличалась высокой и стройной фигурой. Хотя это была еще очень юная девушка, но ее высокий развитый лоб, четкие формы нижней части лица свидетельствовали о большой нравственной силе — и эта черта не ускользнула от взгляда Михаила Строгова. По всей видимости, девушке уже довелось познать страдания в прошлом, да и будущее рисовалось ей явно не в радужном свете, но не менее очевидно было и то, что она умеет бороться и полна решимости преодолевать трудности жизни. В ней чувствовались сильная, твердая воля и умение сохранять спокойствие даже в таких обстоятельствах, когда и мужчина мог пойти на попятную или не сдержать гнева.
Такое впечатление производила эта девушка на первый взгляд. Михаила Строгова, человека тоже энергичного по природе, черты эти не могли не поразить, и он, хотя и старался не докучать своей соседке навязчивым взглядом, продолжал внимательно за ней наблюдать.
Одета юная путешественница была и крайне просто, и вместе с тем очень опрятно. Богатой, по всей видимости, она не была, однако напрасно вы стали бы искать в ее одежде признаков небрежности. Весь ее багаж помещался в кожаной сумке, запертой на ключ, которую за недостатком места она держала на коленях.
На ней была длинная накидка-безрукавка темного цвета, изящно отороченная на шее синей каймой. Под накидкой такая же темная полуюбка прикрывала платье, доходившее ей до лодыжек и украшенное по подолу неброской вышивкой. Полусапожки из тщательно обработанной кожи с весьма крепкими подошвами, словно специально выбранные в предвидении долгой дороги, плотно облегали ее маленькие ножки.
Кое-какие мелочи ее одежды напомнили Михаилу Строгову покрой рижского платья, и он подумал, уж не из балтийских ли краев происходит его соседка.
И куда направлялась эта девушка — одна и в том возрасте, когда поддержка отца с матерью или покровительство брата напрашиваются как бы сами собой? И стало быть, до приезда сюда она успела проделать долгий путь из западных губерний России? Едет ли девушка только до Нижнего Новгорода или цель ее путешествия находится за восточными границами империи? Ждет ли ее там кто-нибудь из родственников или друзей? Не вернее ли, напротив, предположить, что по выходе из вагона она и в новом городе окажется столь же одинокой, как и в этом купе, где о ней — как она, конечно, считает — никто не заботится? Все это было вполне возможно.
Действительно, в манерах молодой путешественницы весьма явственно проявлялись привычки, которые обычно приобретаются в одиночестве. То, как она вошла в вагон и как устраивалась на своем месте ввиду предстоящей дороги, как мало суеты создавала вокруг, стараясь никого не стеснить и не побеспокоить, — все говорило о привычке жить одной и рассчитывать только на себя.
