Читаем без скачивания Красные звезды. Ядерный рассвет (сборник) - Федор Березин

Может быть, правы солипсисты в том, что внешний мир зависит от внутреннего и, более того, оттуда происходит? Ведь те, кто находится здесь, в этом зазаборном ареале, отгорожены от нашего мира вовсе не решетками, они отгорожены от него собственной серой пеленой. Наши глаза не фотоаппараты, которые, конечно, тоже видят мир по-своему, в зависимости от чувствительности пленки и многого прочего, но глаза наши еще хитрее – они складывают в рецепторах свою картину, похожа она или вовсе не похожа на внешний мир – кто ведает? А дальше из этой, хоть как-то отражающей реальность бутафории, начинает ваять, отсекать лишнее или налепливать канделябры с бусами сложнейший в метагалактике прибор. Те, кто плетет в нейронных сетях более-менее сходные миражи, раскрашивают маскировочную сеть природы в похожие клоунские одеяния, воспринимают ее бесконечную равнодушную песнь как подобострастный гимн великому «я», те считаются нормальными. Остальные отсекаются «колючкой». У них своя жизнь, ботинки с изъятыми шнурками, а у их вселенной свои арлекинские лоскутки. Благо мы не телепаты – это ввело бы нас в состояние непрерывного шока, в большую-большую комнату с кривыми зеркалами, из которой нет выхода. А может, потому ее и нет, этой самой телепатии?

И на входе старшего лейтенанта Панина и его помощника лейтенанта Бахарева, одетых, разумеется, не в форму и снабженных фиктивными журналистскими удостоверениями, встретил невысокий плотный доктор – Солнцев Яков Макарович. С ним они и прошлись по этому царству иных вселенных. Кто-то говорил, что в нашей Солнечной системе, на планете Земля, в государстве Россия давно наступила пора гласности, открытости и свободы? Что ж, в мире случается всякое, тем более что внешний мир проистекает из внутреннего. Кто-то видит так? Рад его оптимизму и бодрости.

Однако здесь, в психушке номер два, нужно было обладать воистину розовыми контактными линзами, дабы лицезреть свободу и процветание. Но, кроме этих виртуальных вещей, здесь все-таки имелось много чего.

Например, большой двадцатилетний дядя по кличке Мамочка, с пальчиками толщиной с предплечье неслабого человека Панина, находился здесь с детских лет, с тех пор, как окружающие уразумели, что его личная вселенная представляет собой зауженный, непохожий на прочие, мир. Тогда от него отказались родители, а уж всем остальным никогда и не было до него никакого дела. Он не умел говорить, просто мычал подобно тургеневскому Герасиму, и, наверное, точно так же он мыслил. А когда его сверхъестественная физическая мощь, паровые молоты кулаков и бешеная удаль тела, вычерпавшая предназначенные мозгу ресурсы, стали опасны… Не было ничего страшного, когда расшалившийся пятилетний Мамочка прыгал по прочным, привинченным к полу кроватям, но когда это стал совершать стодвадцатикилограммовый дядина, способный мизинцем свернуть опорную дужку этой самой кровати… вот тогда стало не до шуток. И ситуацию разрешил Яков Макарович, нашел стихию, эдакий нуль-переход в еще одну вселенную, в которую теперь пациент и житель спецбольницы Мамочка мог сбрасывать энергию безболезненно для окружающих. Это было просто гениальное решение, сравнимое, пожалуй, с изобретением колеса. Вы думаете, Мамочку нарядили в тройную смирительную рубашку и завязали ее рукава на века? Отнюдь нет. «Смотри», – сказал Мамочке в тот решающий день доктор Солнцев. И затем намотал на пальцы пациента тоненькую, связанную кольцом резинку. Знаете, та, что зовется «венгеркой»? «Теперь делай так», – скомандовал Яков Макарович, расставляя руки Мамочки несколько пошире. После он тронул «венгерку», и она задрожала, издав мелодичный затихающий звук. И все. Только с тех пор Мамочка ходил по территории свободный как ветер. Внешне свободный. Зато там, внутри, его небольшой, неповоротливый разум попал в ловушку, угодил в цепкие лапы неразрешимой загадки, чего-то вроде решения бинома Ньютона его уровня. Теперь его глаза были постоянно сведены в точку, уши отслеживали один и тот же повторяющийся аккорд, а его чудовищные пальцы, способные ломать кирпичи или плести узоры из радиаторов отопления, в общем, вся его дурная гориллообразная силища занималась одним и тем же – вслушивалась и наблюдала, как дребезжит между указательными перстами намотанная на них тончайшая резинка. Именно на ее дребезжании и схлопывалась его мощь. И так с утра до ночи, а может быть, и ночи напролет. Мамочка любил курить, но даже это занятие он не мог теперь себе позволить, ему стало некогда. А когда ему предлагали, он просто кивал с мычанием, не глядя на собеседника своими поглощенными другим зрелищем глазами. И тогда ему прикуривали и совали фильтром в рот. И он снова кивал и следовал дальше, поскольку ноги сами несли его куда-то. Это была поучительная история о том, как человека находит призвание.

А кроме этого, вокруг присутствовал повседневный быт.

Здесь была одна койка на двоих, без матраца, подушки и белья, но спали в одну смену, и потому один спал на пружинах, а один на полу, как бы на нулевом ярусе. А когда нянечка приходила по утрам мыть полы в палате, ее никто не видел, покуда она не ошарашивала двух-трех шваброй по хребтине. И тогда они вскакивали, пытаясь подобострастно сконцентрировать зрачки на начальнице. Она совала тряпку тому, кто ближе, а он резво и привычно начинал лазать под этими привинченными кроватями и по-своему стараться, дабы не получить по хребтине еще разок. А два раза в год здесь бывали отпуска, и тогда больные разбредались по городу, считалось – на несколько дней, но реально до вечера, потому как тот мир был для них дик, неуютен и совсем не обжит, а потому «Скорые» с мигалками весело собирали урожай по улицам и на дому. И когда их спрашивали: почему? Ну, например, почему вы ударили того человека на остановке? – те, кто умел выражать мысли словами, поясняли: «А почему эти на меня смотрят?» Это была логика, и для них она, конечно, была железной. Однако даже такие каникулы-отпуска на «волю» были не для всех. Те, от кого давным-давно отказались, кому не приносили передачки и кого не посещали, не имели таковой привилегии. Их судьба была решена пожизненно. Страшно ли это? Мы все несколько связаны в этом мире.

А еще здесь любили коллектив. Любили ходить, взявшись за руки, дабы доверить другому штурманскую работу в этом сложном для навигации мире. И обувь завязывали бинтами, вместо шнурков.

А еще здесь любили великий спорт – шахматы, безопасный особенно при наличии картонной доски. Некоторые умели играть. Более того, вселенные некоторых были замкнуты на шахматах. Было бы интересно выставить местных чемпионов на тур международного уровня, ведь мозги любого гроссмейстера все же хоть иногда отвлекаются от любимого дела, а здесь – только стрельба по цели, попытка вести пули до конца, до лобового столкновения. Вот только проигрывать здешние чемпионы не любили, может, потому и доски деревянные здесь мало применялись. Кто знает? А вот призы были – сигареты. И уйма болельщиков, степенно почесывающих макушки и затылки. А некоторые подпирали кистью головы, и с них вполне можно было ваять скульптуры архимедов и спиноз.

В общем, Павел Львович Гриценко представлял среди этого царства абсурда умильную картину – ну просто ясное сухое утро после дождливой бесконечной осени в лужах. Павел Львович сидел на лавочке, вкопанной и вбетонированной в землю так основательно, что она вызывала ассоциации с линией Маннергейма. Больной был один, взгляд его устремлялся вдаль, пронизывая стены и колючую проволоку насквозь, куда-то в другие миры, абсолютно не связанные с этим.

– Он представляет опасность? – с сомнением поинтересовался Роман Владимирович Панин у сопровождающего врача.

– Нет, никакой. Но он полностью неизлечим, его галлюцинации заслонили все. Кроме того, за время нахождения у нас его никто не посещал. Вообще-то наши пациенты имеют отпуска раз в полгода. Однако те, кто никого из родственников не интересует, помещаются со временем сюда. Они обречены до конца дней коротать свои дни тут. А Адмирал спокойный человек, только несколько раз были припадки.

– Вы пытались найти его родственников?

– Да, это обязательное дело. Поверьте, нам вовсе не интересно держать здесь лишних – учреждение переполнено: на каждую койку в среднем по два с половиной пациента. За последние лет десять сумасшедших в стране прибавилось.

Панин внезапно решился спросить о постороннем:

– А вас, Яков Макарович, что тут держит? Если не секрет, конечно.

– Деньги, льготы, ранняя пенсия, – жестко обрезал доктор и тут же признался: – Да вообще-то я больше ничего и не умею, как следить за этими.

– Понятно. – Панина смутила его злоба, и он ушел от темы. – А можно поговорить с этим… пациентом?

– С Адмиралом? Это мы его так называем. Еще бы нет. Тут я могу не волноваться, что вы его по незнанию чем-то зацепите. Он действительно интересный экземпляр. Похоже, правда, бывший моряк. Но мы, помнится, уведомляли Министерство ВМФ и гражданский флот. У них такой не значится.