Напрасно верная служанка эфиопка Сагана, придя в ужас и кляня на чем свет стоит проклятого каменотеса, сглазившего ее прекрасную госпожу, умоляла Артемисию одуматься, напрасно самые уважаемые граждане Милета упрашивали прославленную гетеру не совершать необдуманного и опрометчивого шага, Артемисия была непреклонна. Она твердо решила ждать Фанета и принадлежать ему, ему и никому больше!
* * *
Весь Милет дивился на Артемисию, круто повернувшую свою жизнь. Жила она очень скромно, пожертвовав большую часть своих богатств храму Диониса, и это пожертвование было настолько велико, что превосходило посвящение Дельфам знаменитой куртизанки Родопис, сумевшей вскружить голову самому Амасису. Артемисия отпустила всех своих рабов и рабынь, оставив лишь верную Сагану, которая пригрозила лишить себя жизни, если госпожа расстанется с нею. Странно, но такая целомудренность бывшей гетеры только повысила цену за нее, разбудив вожделение к ней. За одну только ночь любви ей предлагали сумму, равную пятистам и даже тысячи быкам! Но Артемисия стала недоступной. Целые легенды слагались о ставшей вдруг добродетельной гетере, и только много лет спустя ее превзошла своей славой другая гетера и тоже из Милета — Аспазия, подруга великого афинянина Перикла.
Вероятно, щедрость и такая самоотверженность умилостивили бога Диониса, иначе чем же объяснишь, что Фанет не только не погиб в кровавой войне Креза с Киром, но напротив — сделал головокружительную карьеру в рядах... персидской армии! Хитрый грек, оценив своим неповоротливым, но цепким и практичным умом обстановку, вовремя переметнулся к Киру и сумел оказать ему услуги. Дальновидный персидский царь, предугадывая все растущее значение греческого мира, счел не лишним иметь в своем колчане и "греческую" стрелу, тем более, что после победы над Лидией, Персия вошла в соприкосновение с малоазийскими греками. Проницательный Кир оценил бесстрашие и какое-то упрямое упорство галикарнийца и сделал его, рядового наемника, командиром греческих воинов в своей армии.
В Милете Фанет появился со "щитом". Он почти забыл Артемисию, познав после нее сотни красавиц всех оттенков и темпераментов. Артемисия, презрев все условности и унизительность своего поведения — сама явилась к Фанету... Фанету это польстило, нахлынули воспоминания, грек узнал о самоотверженности знаменитой гетеры и... Артемисия стала его женой!
Супруги переехали в Галикарнасс. Как же переносила свое новое положение Артемисия? Ведь о замужней гречанке говорили, что она должна мечтать только об одном: чтобы никто не мог сказать о ней ни хорошего, ни дурного, а на улице она может появляться лишь в том возрасте, когда о ней спросят, не чья она жена, а чья она мать. Но Артемисия ни о чем не жалела — она любила своего мужа-господина, и единственное огорчение ей доставляло то, что очень-очень редко она могла видеть своего Фанета. И тем не менее по принципу, которого придерживались эллины: "Куртизанки нужны для того, чтобы ублажать нашу плоть, гетеры для наслаждения, а жены — для того, чтобы рожать нам законных детей", Артемисия умудрилась, использовав даже такие краткие и редкие встречи, подарить бравому наемнику двух сыновей. Одного, родившегося в год взятия Вавилона, отец назвал Ахиллесом — именем героя осады Трои, а другого, родившегося в год похода на страшную Томирис, умудренный опытом Фанет назвал Одиссеем, в честь осторожного и хитроумного героя Троянской войны, сумевшего уцелеть среди невероятнейших опасностей. В этом явно сказывалось влияние образованной Артемисии, так как до нее Фанет знал песни Гомера только в примитивных пересказах таких же темных и неотесанных людей, каким был он сам до встречи с Артемисией, и, конечно, в этих пересказах не было звона чеканных слов великого слепца, ни глубины его искусства.
* * *
Вот и в этот его приезд заждавшаяся Артемисия благоговейно омывала в тазу ноги своего супруга. Она с какой-то трепетной страстью поглаживала корявые, волосатые, испещренные рубцами и шрамами ноги дорогого человека. Фанет равнодушно смотрел на склоненную головку жены и скорее машинально, чем движимый каким-то чувством, коснулся рукой обнаженного округлого плеча. Артемисия вздрогнула, испуганно отпрянула, грациозно перегнувшись в гибкой талии и бросив диковатый взгляд на мужа. Фанет потянулся к ней, перевернув таз. Артемисия вскочила на ноги и метнулась в сторону. Отбросив загремевший таз ногой, Фанет устремился за женой. Выдыхая дрожащим от страха шепотом: "Что ты? Что ты?" — Артемисия выскальзывала из рук мужа, шлепающего мокрыми босыми ногами по плитам, которыми был выложен двор, и, сопящего, как разъяренный бык.
Распаленный донельзя, он наконец сграбастал ее, поднял на руки и понес в дом. Артемисия отчаянно вырывалась, царапалась, кусалась. Не выдержав, Фанет бросил ее прямо у входной двери и при ярком свете, рыча, как зверь, накинулся на нее...
Опытная гетера умела разжигать и воспламенять мужчин.
* * *
Они лежали рядом. В помещении царил полумрак.
— Какой ты сильный и неутомимый... но ты делаешь мне больно... — голос Артемисии прозвучал с нежным упреком.
Фанет самодовольно улыбнулся и метнул взглядом. Артемисия поспешно наполнила из кувшина фиалу и начала собственноручно поить мужа вином. Зная его вкус, она не разбавила вино водой, хотя у эллинов это считалось плохим тоном, и они называли варваров — "те, кто пьет неразбавленное вино".
— Ахиллес вырос, стал настоящим воином, как и его отец.
— Да, Ахиллес — парень что надо! — горделиво подтвердил Фанет. — Но до Одиссея ему далеко. Такой клоп, а уже хитрющий! Подъехал ко мне после возни с тобой и выманил серебряное кольцо — дар Томирис... вот сорванец! Я словно чувствовал, когда давал ему имя, — кто родился...
Сердце Артемисии заныло. Фанет всегда был груб и неласков с детьми. Когда счастливая встречей Артемисия, не зная, чем еще ублаготворить мужа, совала ему на руки детей, он старался побыстрее от них отделаться, а на лице у него появлялась какая-то брезгливая мина. И вдруг! "Стареет муженек!" — подумала Артемисия и еще теснее прижалась к Фанету.
— Вместе поедем?
— Да!
— Я уже нашла покупателя на наш дом, Фанет.
— Ну и хорошо!
ПЛАЧ НАД НИЛОМ
У Амасиса
Фанет, вопреки своему намерению, о котором он сказал Крезу, не заехал домой в Галикарнасс, а направился прямо к Амасису. К этому его принудили обстоятельства. Он привык являться в свой город и к своей семье победителем, в тут... из плена. Да и серебро Томирис он размотал по харчевням и кабакам, а с пустым кошельком появляться в родных местах не пожелал.
Амасис Фанету сразу понравился. Не было в нем, правда, того благородного величия, которое заставляло даже самого строптивого человека склоняться перед Киром, но то, что это отчаянный рубака, было видно с первого взгляда.
Когда, войдя в тронный зал, Фанет распростерся перед троном, Амасис рассмеялся, поднялся с места, спустился к Фанету, поднял его и, полуобняв, принялся разгуливать с греком по залу, словно со старым другом, встретившимся после долгой разлуки.
Фараон подробно расспрашивал о последнем походе Кира и жадно внимал рассказам о царице Томирис, как будто пытаясь уяснить себе секрет ее побед. Узнав, что массагеты противостояли вдвое превосходящему врагу до тех пор, пока Томирис не бросила в огонь битвы свой последний резерв — свирепых и безжалостных амазонок, Амасис вздохнул. На такую стойкость совсем не воинственных египтян и нанятых за плату наемников рассчитывать не приходилось. Страшная пустыня Синая, крепостные стены твердыни Пелусии, блокада с моря и внезапные неожиданные налеты, изматывающие врага, — вот что он сможет противопоставить персам, а такое генеральное сражение, которое дали персам массагеты, принесет лишь сокрушительное поражение египтянам. Амасис не обманывался в боеспособности своего войска.
