— Я «Голландец», я «Голландец». Как слышите? Прием.
— Кто? — скрипуче спросил капитан.
— Виноват, Иван Степанович.
— Вы там живы хоть?
— Живы. Судно в порядке. Механик пытается запустить вспомогательный двигатель. Остальное доктор доложит, — старпом передал Кленкину микрофон.
— Как слышите меня, доктор?
— Пять баллов. У экипажа отравление рыбой. Делаем все необходимое. Двенадцать больных, из них три тяжелых. Двое умерло. Пятерых обнаружить не удалось. Предположительно — убежали с судна на спасательной шлюпке.
— Помощь нужна?
— Пока обойдемся своими силами.
— Значит, полной уверенности нет? Прием.
— Подождем. Нужно дать радио в ближайший порт. Все пострадавшие нуждаются в госпитализации.
— Добро. Передай микрофон старпому.
— Слушаю, Иван Степанович.
Было слышно, как капитан откашливается.
— Старпом, твои предложения? Траулер буксировать придется?
— Буксировать. Другого выхода нет. Ближайший порт Мапуту?
— Да. Вы там осторожнее. Доктора слушайся. Что-нибудь нужно?
— Трыков коньячку хочет.
— Ну, раз шутишь — значит, норма. Добро. Готовьтесь принять буксирный конец.
— Есть.
19
Ночь. Кленкин и Трыков сидят в каюте второго штурмана.
Монотонно журчит кондиционер. Мухамед дежурит в лазарете. В случае необходимости позовет. Старпом в рубке, на руле. Позже его сменит Трыков.
Каюта второго штурмана рядом с каютой капитана. Сквозь переборку слышится монотонный храп.
— В-вот дает, бродяга. У него бутылки, наверное, в сейфе стоят. Пока мы кувыркались, он еще одну высосал.
— Вы бы поспали, Семен. Скоро на вахту. А я к больным пойду.
— У-уснешь здесь, хрена два. Я вот все думаю, отчего эта сигуатера взялась? Ведь жрали они обычного окуня. Промысловая рыба. Ее все едят. И мы ели.
— В том-то и сложность. Промысловая рыба поедает ядовитый планктон, водоросли, яд накапливается в печени рыбы.
— Д-да планктон-то отчего вдруг ядовитым становится, мать честная?
— Экология нарушается. Всякие отходы в океан сбрасывают, мусор, контейнеры с радиоактивными веществами.
— В-вот, едрена корень, выходит, сами себе гадим. — Трыков вздохнул. — Теперь, значит, идем в Мапуту. При таком ходе около суток топать. Капитан к утру проспится?
— Проспится, если не начнет сначала.
— З-запил с перепугу. Доктор, а вы в Мапуту бывали?
— Нет.
— Красивый город. Музей там есть. Чучела животных, птиц, гадов. Да все так сделано, как в природе. Лев с буйволом дерется. Удав кролика ж-жрет. А подсветку сделают, магнитофон врубят — джунгли. Аж жутко. Обязательно сходите.
Мапуту… До Мапуту сутки хода, и всякое может случиться. Но главное — он разобрался и оказал помощь пострадавшим. А случай необычный.
Прислушиваясь к гудению кондиционера, Кленкин подумал, что такое же чувство удовлетворения он испытал там, у лесного озера, когда они с Робертом Круминьшем ликвидировали очаг водяной лихорадки.
Где сейчас Роберт? На Севере? В Ленинграде? Ушел в море, и переписка у них оборвалась.
Трыков включил транзистор. Сквозь шипение, треск и завывание эфира пробился мелодичный перебор курантов.
На противоположной стороне планеты сработал старинный механизм часов, и тягучие, рожденные бронзой удары, огибая земную окружность, звучали теперь здесь, за тысячи миль от Москвы, посреди тревожной тропической ночи.
Князев Лев Николаевич родился в 1926 году. Закончил Высшее инженерно-морское училище, работал на транспортных морских судах матросом, механиком. Член Союза писателей СССР. Автор книг «Поворот на шестнадцать румбов», «Скрытые обстоятельства», «Морской протест», «Капитанский час» и многих других.
Л. КНЯЗЕВ
САТАНИНСКИЙ РЕЙС
ПовестьТрижды рявкнул в темноту портовый буксир, предупреждая, что дает задний ход, и тотчас взбурлила за его кормой ледяная каша; резко натянувшись, брызнул водой взъерошенный пеньковый трос, и массивная облезлая туша парохода «Полежаев» нехотя отделилась от причала. Была ветреная ноябрьская ночь 1945 года, дымы из судовых труб едкими струями стелились над бухтой Золотого Рога. Матросы жались к орудийному барбету на корме, постукивая сапогами о стальную палубу. Второй штурман приставил ко рту «матюгальник» и крикнул в сторону мостика:
— За кормой чисто!
— Даю ход, — откликнулся спокойный голос капитана, и корма мелко задрожала от заработавшего винта. По еле заметному в ночи черному склону берега медленно поплыли раскаленные угольки городских огней. Пароход, направляемый тягой каната, грузно разворачивался в тесном пространстве.
— Аминов, останься для отдачи буксира. Остальным — греться, — приказал штурман. Парни заспешили к средней надстройке. Матрос первого класса Николай Аминов протянул штурману хрустящую оберткой пачку сигарет «Вингз».
— Закурите, Леонид Сергеич, остатки американской роскоши. Задолбались мы с этой солью, — по-стариковски проворчал он, чиркая спичкой. — Кому она, проклятая, только нужна в таких количествах?
— Колыме нужна. — Штурман приблизил лицо с зажатой в губах длинной сигаретой к пламени, надежно упрятанному в просторных ладонях матроса. — Тебе, я вижу, не очень-то хочется в рейс? Поди, и невесту завел уже во Владике?
— Не-е, Леонид Сергеич, это дело я оставил на потом. Какие мои годы?
— Ты прав, Коля, восемнадцать лет — не возраст. А все ж, поди-ка, одолевают по ночам сны? Признайся? Сам был таким, как ты. Точно? — Пыхнув ароматным дымом, штурман засмеялся. — Гляди, какой ты выпер на казенных харчах.
— Ладно вам, Сергеич, — покраснел в темноте Николай. Был он на голову выше штурмана, заляпанный красками ватник едва сходился на широкой груди, рукава не закрывали толстые, обветренные запястья.
На пароход Коля Аминов пришел летом сорок второго, легким, как перышко, пятнадцатилетним юнгой с направлением отдела кадров и на дне самодельного фанерного чемоданчика спрятанным маминым письмом, где она сообщала, что отец его, Асхат Аминов, водитель танка «Т-34», геройски погиб в боях под Лугой. Слезно просила мама беречься в далекой океанской стороне, зря поперек других не соваться, а, главное, скорее вернуться в родные места, где ждут его две младшеньких сестренки Ляйсан и Зульфия. Письмо Коля, бывало, без свидетелей, доставал из рундука, разговаривал с мамой. После еще приходили от нее треугольные конвертики с дописками под страницей детскими почерками Ляйсан и Зульфии, приносили письма пачечками после каждого рейса, и была вся семья при Николае, в двухместной каюте «Полежаева».
