Читаем без скачивания Крещенский апельсин - Елена Басманова

– Что это? – спросил Тернов.

– Игла. Обломок металлического шприца.

– Как он попал в апельсин?

Доктор пожал плечами и отвернулся, чтобы сменить салфетку со льдом.

– Может ли пострадавший говорить?

– В ближайшие часы – вряд ли, – пробурчал доктор, – боюсь отека горла и асфиксии.

Тернов распорядился, чтобы все присутствовавшие продиктовали его помощнику свои фамилии, адреса и места службы, а сам двинулся вокруг стола. Он шествовал, заложив руки за спину, и время от времени бросал короткие взгляды на притихших гуляк – он знал, что его фигура превосходно смотрится в казенной форме. Кроме того, на нем были новые, хорошо вычищенные штиблеты. Щеки его, прекрасно выбритые утром, розовели, оттеняемые впервые строщенной аккуратной округлой бородкой, придававшей ему необходимую солидность. Давая возможность свидетелям несчастного случая полюбоваться собой, Тернов стремился снять с них напряжение, а особенно с двух милых барышень. Он ведь не сатрап какой-нибудь, а служитель закона, представитель новой прогрессивной поросли. Он знал, что в зале много журналистов – и в глубине души побаивался, не дай Бог им не угодить – пропишут такими красками!

Тернов остановился и как можно мягче сказал:

– Уважаемые дамы и господа! Прошу всех присаживаться. В ногах правды нет. После соблюдения минимальных формальностей всех отпустят по домам. Кто желает сообщить дознанию что-нибудь важное, прошу не стесняться.

Помявшись, вперед выступил жеманный театральный обозреватель. Блестящие глаза его едва ли не с обожанием смотрели на Тернова.

– Я Модест Терентьевич Синеоков, золотое перо «Флирта». – Обозреватель шаркнул стройной ногой, изобразив нечто среднее между балетным па и книксеном. – Записывайте. Я не исключаю того, что иголку загнал в апельсин сам потерпевший. Он морфинист, я знаю. Мог сам, вводя шприцом дозу, нечаянно обломать иглу.

– Господин Черепанов, – обернулся дознаватель к Фалалею, – вам известно, что пострадавший принимает морфий?

– Такой информацией не располагаю, – поморщился Фалалей с досадой, – господин Либид в редакции редкий гость. Вращается в основном в политических кругах.

– Где вы были в момент несчастного случая? – Тернов обернулся к жеманнику.

– Как где? – изумился Модест Терентьевич. – Там же, где и все остальные.

– Здесь он был, в банкетной зале! Он в бильярдную не ходил! – выкрикнула Аля.

– Минуточку, – остановил ее Тернов. – Рассказывайте поподробнее.

– Не слушайте вы ее, господин Тернов, – по-женски взвизгнул театральный рецензент. – Она сама и ее подруга-мымра подсунули несчастному Эдмунду апельсин. Еще придуривалась, Парисом его называла, актриса погорелого театра. Да они обе не стоят мизинца Афродиты.

– Погодите, – Тернов властным жестом отстранил Синеокова, – погодите. Барышня, ваше имя?

– Алевтина Петровна Крынкина.

– Это правда, Алевтина Петровна? Апельсин принесли вы?

– Правда, господин Тернов, – ответила Аля, бросая злобные взгляды на Синеокова, – мы с Асей вышли из бильярдной, хотели найти что-нибудь для приза победителю. Но на столе ничего подходящего не было. Только между двух бутылок шампанского лежал апельсин. Мы его очистили ножом, обернули фольгой от шоколадных конфет и положили на тарелку. Вот и все. Шприцов у нас не было и нет. Можете хоть весь зал обыскать. А если хотите, то и нас – я готова раздеться при свидетелях. А этот… этот… этот… он женщин ненавидит, вот и лжет…

В голосе ее послышались слезы.

– А кто в то время еще был здесь, в банкетном зале? – спросил Тернов.

– Вот этот противный Синеоков и был, – Аля топнула ногой, – а еще господин Лиркин, вон он спит в кресле, напился. И еще господин Арцыбашев.

– О! – живо откликнулся Тернов. – Неужели сам Арцыбашев?

– Он и сейчас здесь, – подсказал Фалалей. – Михаил Петрович!

Подталкиваемый Фалалеем, Арцыбашев нерешительно двинулся вперед. Подойдя к Тернову, он приложил ладонь к ушной раковине и глухо спросил:

– Извините, я не расслышал, что вы сказали?

Тернов растерянно обернулся к Фалалею – нет, не таким представлял он себе автора бессмертного эротического романа «Санин».

– Я имею честь беседовать с самим Арцыбашевым?

– Да-да, с самим, – закивал писатель, скользя отсутствующим взглядом по Тернову, светлые глаза гениального романиста казались невинными.

– Вы видели апельсин? – спросил нерешительно Тернов.

– Да-да, апельсины были, – писатель затряс головой. – Но их унесли в бильярдную. Полагаю, они все в лузах.

– Да отпустите вы его, – подал внезапно голос Мурыч, – и так человек несчастный. Плохо видит, плохо слышит. Все, кроме зова любви… Да и эта мегера обсчитывает его безбожно.

– Какая мегера? – удивился Тернов.

– Так могу ли я идти? – нервно выкрикнул Синеоков.

– Идите, идите, – разрешил дознаватель, – и проводите нашего великого писателя.

Синеоков и Арцыбашев удалились под завистливыми взглядами коллег.

Тернов обернулся к Мурычу.

– О какой мегере идет речь?

Мурыч, отирая платком бритую макушку, приблизился вплотную к дознавателю.

– Я говорю об этой акуле, – процедил он, – она нас всех поедом ест. И девчонок тоже. Они не такие дуры, чтобы иголки в апельсины засовывать. Да узнай об иголке эта разбойница, за своего любимчика самолично отгрызла бы им головы. Впрочем, могла отомстить и любовнику за то, что ее бросил.

– Я ничего не понял, – признался тушующийся Тернов. – Голубчик, постарайтесь излагать ваши мысли внятно. Кто – акула? Кто – любовник?

– Акула – наша редакторша госпожа Май. Вы себе не представляете, на что она способна! Я сегодня утром собственными руками чуть ее не удушил – такую пакость мне преподнесла. Изуродовала мое лучшее детище! Оторвала ему руки или ноги!

– Стойте, стойте! – Тернов не на шутку испугался. – Кого она изуродовала?

– Я говорю о моем репортаже, эта злыдня выкинула из него две самые лучшие строки.

– Понятно, понятно, – нетерпеливо перебил его дознаватель. – А кто любовник?

– Вот Эдмунд и был ее любовником.

Тернов обернулся к Фалалею с застывшим в глазах вопросом. Фельетонист пожал плечами.

– Да что он знает! – возопил Мурыч. – А я, Гаврила Кузьмич Мурин, вижу ее как облупленную. Сам чую, да и сплетни ходят такие. А на Фалалея вы не смотрите. Он и выполнил ее мстительную миссию.

– Каким же образом это сделал господин Черепанов? – вежливо поинтересовался Тернов, с трудом удерживая нить разговора.

– Все, все здесь подтвердят, – выкрикнул Мурыч и широким жестом обвел присутствующих, – все видели собственными глазищами. Сначала по ее указке метрдотель принес апельсины. Затем она, уходя, шепталась с Фалалеем, велела ему подсунуть апельсин несчастному Эдмунду. Он катал его и специально загнал между двух бутылок, хотел спрятать, чтобы подсунуть несчастному в подходящий момент.

– А откуда взялся шприц в апельсине?

– Как откуда? Здесь есть еще один сообщник – метрдотель. Все время здесь терся да нашей мегере в рот заглядывал. Он и загнал иголку во фрукт.

– Я все понял, господин Мурин. Вы подождите в соседнем кабинете, – устало вздохнул Тернов.

Горделивый репортер удалился скорым шагом, и тут Тернов услышал сбоку тяжелое прерывистое дыхание. Он вздрогнул.

– Позвольте представиться, – поклонился толстяк, – Дон Мигель Элегантес, он же Сыромясов, обозреватель мод, в том числе и международных.

– Я вас слушаю. – Тернов досадовал, что такое простое дело, как дознание о несчастном случае затягивается, а он так мечтал навестить сегодня свою подружку, актрису императорского театра.

– Вы их враки не слушайте, господин дознаватель, – хрипло сказал толстяк, – госпожа Май на такие проделки не способна. Я скорее поверю, что иголку подсунул наш рыжий Лиркин. Проверьте, он притворяется спящим. И когда барышни явились за апельсином, тоже притворялся. А обиделся Лиркин из-за того, что кий у него отобрали, вот и мстил.

– Но откуда же он взял шприц?

– Не знаю, может, в кармане носит, – предположил Сыромясов, – его сестра в аптеке работает. Можно обыскать.

– Ну вы, батенька, загнули, – Тернов оторопел, – господин Лиркин вправе протестовать. Нарушать права личности я не намерен. Это чревато социальным взрывом.

– Ну как хотите. – Сыромясов шумно задышал и резво кинулся к креслу, где свернулся калачиком рыжий Лиркин. Тяжелой лапищей он стал трясти спящего за плечо. Тот быстро вскочил и захлопал бессмысленными глазами. – Ну что я говорил, притворяется, – злорадно констатировал Сыромясов и без объяснений направился к выходу.

– Что здесь происходит? – нервно вскрикнул музыкальный обозреватель, заливаясь пунцовой краской. – Зачем меня разбудили?

– Извините, господин Лиркин, проводится дознание.