Это убеждение в том, что для точного и эмпирического описания мира мы должны отбросить res cogitans - субъективный, непосредственный способ, которым мы воспринимаем мир в своем сознании, - и ограничиться res extensa - объективным, математическим языком физических фактов. Без этих различий трудно представить себе отличительные черты современности: ньютоновскую физику, секуляризм, эмпиризм и промышленную революцию.
Но этот успех потребовал отодвинуть на второй план мир разума, заслонив именно тот феномен, по которому мы традиционно определяли свою ценность как людей. Наука поставила скобки вокруг сознания, потому что его было слишком сложно изучать объективно, но это методологическое уклонение в конечном итоге привело к метафизическому отрицанию, к выводу, что раз сознание нельзя изучить научно, то его не существует. В рамках параметров современной науки субъективный опыт стал казаться совершенно нереальным - частная драма ощущений, мыслей и убеждений, которую невозможно оценить или проверить, "внутренний факультет, не связанный с миром", как однажды выразилась Ханна Арендт. Даже отрицатели остаются в плену этих предположений семнадцатого века. Сказать, что сознание - это иллюзия, значит поместить его за пределы материального мира, считая его чем-то, подобно душе Декарта, не существующим ни во времени, ни в пространстве. Возможно, настоящей иллюзией является наша упорная надежда на то, что наука когда-нибудь сможет объяснить сознание. Как отмечает писатель Дуг Сиккема, вера в то, что наука способна объяснить всю полноту нашей психической жизни, влечет за собой "философский скачок". Она требует игнорировать тот факт, что современный научный проект оказался столь успешным именно потому, что с самого начала исключал те аспекты природы, которые не мог систематически объяснить.
Пока это так, наши метафоры, какими бы современными или изобретательными они ни были, будут продолжать повторять этот центральный тупик науки. Многие люди сегодня считают, что вычислительные теории разума доказали, что мозг - это компьютер, или объяснили функции сознания. Но, как однажды заметил ученый-компьютерщик Сеймур Пейперт, все, что продемонстрировала аналогия, - это то, что проблемы, которые долгое время ставили в тупик философов и теологов, "возникают в эквивалентной форме в новом контексте". Метафора не решила наши самые насущные экзистенциальные проблемы; она просто перенесла их на новый субстрат.
Глава 3
Одержимость, как и все психические явления, неуловима и имеет неопределенное происхождение. Но я могу проследить свой интерес к технологиям до одного источника: книге Рэя Курцвейла "Эра духовных машин", вышедшей в 1999 году. Когда я пришел к ней, ей было уже десять лет. Я работал в джаз-клубе в центре Чикаго, и один из моих коллег, студент-физик, который проводил ранние, медленные часы смен за чтением в конце бара, однажды днем принес экземпляр книги. Мое внимание привлекла обложка: она была сделана из какого-то металлического, голографического материала, который при попадании на него света переливался неожиданными цветами. Когда я спросил, о чем эта книга, он протянул мне свой экземпляр и сказал, что она сложная и что я должен прочитать ее сам. Это было что-то связанное с компьютерами.
Это произошло через несколько лет после того, как я бросил библейскую школу и перестал верить в Бога - период, который я теперь считаю своим личным разочарованием. Покинуть религиозную традицию в XXI веке - значит в одно мгновение пережить травму секуляризации - процесса, который длился несколько столетий и который большая часть человечества переживала со всей внимательностью медленно кипящей жабы. Больше всего мне запомнилось убеждение, что история закончилась. Я с детства верил, что земная жизнь - это дуга, изгибающаяся к точке окончательного искупления, к моменту, когда Христос вернется, мертвые воскреснут, и вся земля будет восстановлена в своем первоначальном совершенстве. Это не было метафорой ни в каком смысле слова. Мы, фундаменталисты, обязаны были принимать Писание за чистую монету. Воскресение не было аллегорией духовного преображения, не было целесообразным повествованием, прижившимся в определенный период еврейской истории. Это было кульминационное событие вечного Божьего плана, который активно разворачивался, возможно, даже ускорялся, в наше время. Когда я учился в старших классах, пастор церкви моей семьи читал новости через призму малых пророков и часто высказывал с кафедры мнение, что Христос вернется в течение жизни (ему было около шестидесяти лет). Большую часть своей жизни я верил, что доживу до наступления новой эры; что мое тело преобразится, станет бессмертным, и я вознесусь на облака, чтобы провести вечность с Богом.
Без этого повествования моя жизнь потеряла точку опоры. В те годы после библейской школы я жил один в квартире напротив электростанции, тратя те небольшие деньги, которые зарабатывал, на алкоголь и таблетки. Каждый день проходил по одной и той же схеме: утренние средства от похмелья, вечерняя смена в баре, поздние ночные поезда по заброшенным коридорам южной части города. Поток времени, который я всегда воспринимал как линейный, как реку, мчащуюся вперед, сбился в грот, где кружил и застаивался. Бессмысленность моего существования часто настигала меня во время выполнения какого-нибудь обычного дела - покупки продуктов, посадки на поезд - и меня парализовывало от растерянности и нерешительности. Любое отдельное действие, оторванное от более широкого контекста, начинает казаться абсурдным, так же как и слово, рассматриваемое само по себе, вырванное из потока языка, быстро теряет смысл.
Я знал, что теоретически возможно найти красоту и смысл в материализме. Физик Ричард Фейнман, которого я читал в те годы, часто писал в возвышенных, квазидуховных тонах о бесконечности и огромной сложности Вселенной. Но в таких рассуждениях чувствовалось отчаяние, вызванное желанием выдать желаемое за действительное. Когда я задумывался о масштабах Вселенной - этого причудливого царства червоточин и альтернативных измерений, которое было обречено на верную тепловую смерть, - я испытывал лишь паскалевский ужас, доказательство собственной ничтожности. Я прочитал достаточно книг по биологии и когнитивной науке, чтобы понять, что я, по сути, машина, пусть и смертная, подверженная неудержимой драме энтропии. Тогда я обратился к экзистенциалистам, которые утверждали, что все смыслы субъективны и должны быть созданы самим человеком. "Жизнь не имеет смысла априори, - пишет Сартр в книге "Экзистенциализм - это гуманизм", - и только от вас зависит, какой смысл вы ей придадите". Но я не хотел наделять жизнь каким-то личным смыслом. Я хотел, чтобы смысл существовал в мире.
В тот вечер я взял книгу Курцвейла с собой домой. После смены, сидя в почти пустом поезде, я начал перелистывать ее страницы. Была глубокая ночь, но небо над многоэтажками, переливающееся световыми бликами, создавало ощущение, что город находится в лиминальном моменте перед рассветом. "Двадцать первый век будет другим", -
