Но что там за туча над дорогой? Пыльная туча до небес, в ней мелькают конские бешеные ноги, конские груди, шишаки.
— Святослав! — вскричали Претичевы воины.
— Святослав! — стоном пронеслось со стен осажденного города.
— Свя-то-сла-а-ав! — аукнулось в лесах.
— Святослав, дитятко! — прошептала Ольга.
Он мимо в туче промчался и погнал печенегов. Многие из них были порубаны под Киевом. Другие потонули, второпях переплывая на левый берег. А которые бежали, те так неслись степью, что конские копыта вырывали траву с корнями.
— Сынок, — сказала Ольга, — видишь, ты чужой земли ищешь, чужую блюдешь, а нас тут чуть-чуть печенеги не взяли.
Он сидел, после бани чистый и еще более красный лицом, на нем была полотняная белая одежда и в ухе серьга с жемчугом и рубином.
— Они опять придут, если ты уйдешь, — сказала Ольга. — Останься с нами!
— Мати моя! — отвечал он. — Завязаны у меня в Предславе великие дела. Что ж, бросить, не развязав?
— Хватает великих дел и у нас в Киеве.
— Мати, на месте сидя не много сделаешь.
— Те, кто тебе оставил Киев, тоже на месте не сидели. Однако свое княжество им было как зеница ока.
— Кто мне оставил Киев, — сказал Святослав, — дошли до предела своего. Мне — раздвигать пределы. Много ли они достигли, ударяя на греков с моря? Болгарские горы — подступ к Константинополю.
— Разве нельзя поближе где раздвигать пределы?
— Нет, — отвечал он. — Не ты ли меня учила — время нам в люди выходить?
— Будь у меня те прежние силы, — сказала Ольга, — я б сама тебя послала на то, что ты, мой отважный, затеял. Но погляди, я уж дышу едва. Что здесь будет без нас с тобой? Неужели тебе не жалко ни отчины, ни деток?
Тогда, чтоб ее утешить, он стал ласково ее уговаривать, рассказывая, как прекрасно он живет в Предславе.
— Ты бы посмотрела, — говорил он, — на тамошний торг: со всех сторон туда везут всё доброе. Посмотрела бы, в каком дворце мы живем с дружиной. Даже палата, где мой конь стоит, резным мрамором украшена.
— Сыночек, — она сказала, — ты меня за дитя считаешь, что ли? Будто я не знаю, что тебе резной мрамор нужен столько же, сколько коню твоему? А вот ты знаешь ли, что в порогах стоит печенежский князь Куря, по-ихнему означает Черный, и этот Черный князь поклялся из твоего черепа сделать себе чашу для питья? Останься, родной!
— Я вятичей покорил, — отвечал Святослав, — я Тмуторокань покорил, что мне князь Куря! Не проси, пусть Русской Землей сыновья управляют, им отдаю.
И стоят перед ним два мальчика в шелковых красных рубашечках, бойкие мальчики, от рождения привыкшие быть господами. И он говорит старшенькому, женатому на гречанке-монахине:
— Тебе, Ярополк, отдаю Киев.
И младшенькому:
— А тебе, Олег, Древлянскую землю. А прочие волости вы сами между собой поделите.
Но есть в селе Будутине еще сын, меньше Олега, совсем несмышленыш Владимир, сын Малуши. И ходит кругом Святослава Малушин брат Добрыня, дядя Владимира, заглядывает Святославу в глаза, шушукается с послами. Говорят новгородские послы:
— Вот, древляне своего князя получили. Дай и нам князя из твоего рода.
— Кого ж я вам дам? — сказал Святослав.
— Не то мы сами найдем, — сказали новгородцы.
— Хочешь к ним? — спросил Святослав Ярополка.
— Нет, — ответил тот, — не хочу.
— А ты? — спросил Святослав у Олега.
— Не хочу, — сказал и Олег.
— Владимира дай, — сказали новгородцы.
— Он же младенец еще.
— И хорошо: вырастет с нами и будет чтить наш обычай.
— Ну берите, — сказал Святослав.
Новгородцы взяли маленького Владимира и его дядю Добрыню и повезли к себе на север. А Святослав стал собираться обратно в Болгарию.
Настал день его отъезда. Он поцеловался с Ольгой и поклонился ей в ноги, и она его перекрестила.
Дружина с наточенными мечами, на начищенных конях поджидала его. Он сел на своего коня, и тронулись.
Постукивая клюкой, взошла Ольга на башню-смотрильню — поглядеть ему вслед.
Очень высокая стала эта башня.
Без числа ступенек у лестницы.
Еще ступенька.
Еще.
Идешь-идешь — всё перед тобой ступени. И на каждую ведь подняться надо.
После его отъезда она прожила недолго. Ее похоронили по христианскому обряду. Через много лет ее внук Владимир перенес ее прах в Десятинную церковь.
1966
Примечания
Во многих подробностях основано на летописном рассказе «Повести временных лет», где о княгине Ольге сказано, что она была «предвозвестницей христианской земле, как денница перед солнцем, как заря перед светом» (Повесть временных лет. Ст. и коммент. Д. С. Лихачева. Л., 1950. Ч. 1. С. 246. Лит. памятники). В сюжете использовано летописное повествование о жизни и смерти князя Игоря, мести Ольги древлянам, ее правлении, поездке в Царьград, где она приняла крещение, походах сына ее Святослава в Болгарию. С большим искусством передан дух и строй летописного языка, его благородная сила, сжатость, живость прямой речи и диалогов. Однако повесть Пановой не является простым переложением древнего жизнеописания Ольги на современный язык. Многие страницы и целые главы ее требовали воображения, догадки, умения развернуть мимолетную подробность исторического источника в живую художественную картину.
Подробности поездки Ольги в Константинополь Панова почерпнула в историческом сборнике Д. Ф. Беляева «Byzantina. Очерки. Материалы и заметки по византийским древностям» (Спб., 1891), где помещен перевод сочинения византийского историка Константина Багрянородного о пребывании Ольги в Царьграде и дано краткое описание константинопольского двора. Панова указала и на другие источники, которые помогли ей в работе над повестью. Среди них оказалась старая книга «Жизнь европейских народов», откуда взято описание драгоценного блюда, которое Ольга подарила константинопольскому патриарху. Все эти сведения надо было освоить, творчески переплавить, перевести из чисто документального ряда в художественный, пластическо-изобразительный.
В трактовке древнего летописца Ольга — прежде всего мудрая правительница, крепко державшая в своих руках власть, беспощадная к врагам, мстительная и изобретательная в своей жестокости. Сохранив это историческое зерно характера, Панова, по существу, заново развила его индивидуальную, женскую основу. Писательницу занимает Ольга — девочка, девушка, жена, вдова, мать, хозяйка, утвердившаяся «главой своему дому». Она первая поняла преимущества христианства для укрепления княжеской власти в Киеве, хотя не смогла убедить в этом своего сына и наследника Святослава. Здесь мы узнаем очень близкие, органичные для Пановой общечеловеческие мотивы, неожиданно прозвучавшие на историческом материале.
В письме к К. М. Симонову от 20 сентября 1967 г. Панова просила его обратить внимание на возможности экранизации повести «Сказание об Ольге»: «Если Вы отнесетесь к этому предложению положительно, я была бы очень рада и охотно поработала бы над нею с режиссером, хотя, на мой взгляд, она являет собою уже законченный сценарий, и не только литературный.
В подкрепление своего предложения хочу Вам напомнить, какой успех в свое время имели «Нибелунги» на экране. А о наших истоках вообще ничего нету» (ЦГАЛИ[1]. Ф. 2223, оп. 2, ед. хр. 73).
Авторская мысль об экранизации «Сказания об Ольге» до сих пор не реализована.
Примечания
1
ЦГАЛИ — Центральный государственный архив литературы и искусства СССР (Москва).
