— Черт бы тебя побрал! — пробормотал Филипп.
Он почувствовал, как гнев подкатил ему к горлу, и хотел броситься на Брэма, чтобы защитить свою собственность. Но если он был так беспомощен несколько минут тому назад, то теперь его положение было еще хуже. Но в то же самое время с быстротою молнии его осенила мысль, что если Брэм лишает его оружия, то, значит, — по крайней мере на первое время, — пощадит ему жизнь. Иначе зачем же ему было бы принимать такие предосторожности?
Наконец Брэм перевел на него глаза и указал ему на лыжи, оставленные Филиппом накануне на снегу. Точно таким же хрюканьем, как и раньше, он предложил ему сопровождать его.
Волки повернули назад, сгорая от нетерпенья и извиваясь, как змеи. Брэм щелкнул над ними своею плетью и, как только Филипп был готов, он указал ему на север. Филипп должен был идти впереди. за ним шагах в пяти следовал Брэм, а за Брэмом на двойном расстоянии послушно бежали волки. Теперь, когда к Филиппу вернулось уже его самообладание и все его чувства стали приходить в порядок, он принялся за осмысление своего положения. Прежде всего было очевидно, что Брэм считал его не спутником и не гостем, а просто пленником. Таким образом, Филипп должен был каким-нибудь таинственным способом спасать свою жизнь.
В двух милях от сугроба стояли сани Брэма, от которых этот человек и его волки нарочно сделали большой крюк, чтобы обойти Филиппа с тыла. Это заинтересовало его. Ясно, что человек-зверь решил захватить своего неизвестного врага врасплох. Филипп стал наблюдать за тем, как он запрягал своих волков. Волки повиновались ему, как собаки. Он заметил какую-то необъяснимую дружбу между ним и ими, даже привязанность, потому что этот человек распоряжался ими, как первый среди равных. Брэм разговаривал с ними по-эскимосски и совсем не таким тоном, каким говорил с Филиппом.
Филипп попробовал нарушить молчание. Когда волки были уже запряжены, то он кивнул в их сторону и сказал:
— Если ты предполагал, что я хотел тебя вчера убить, то почему же ты даже не выпустил на меня своих волков, как это сделал с двумя людьми на озере Казба? Зачем ты дожидался до сегодняшнего утра? И теперь куда мы отправляемся?
Брэм протянул перед собою руку.
— Туда! — ответил он.
Это был первый вопрос, на который он ответил, и при этом он указал на север точь-в-точь так же, как указывала его и стрелка на компасе, без малейшей погрешности. После этого он стал смеяться. Этот его смех приводил Филиппа в ужас. Он походил на потоки дождевой воды, с шумом несшейся по водосточным трубам с какого-нибудь старинного здания. Филиппа так и подмывало подскочить к нему, схватить его за необъятные плечи и вытрясти из него ответ, почему именно он так смеялся. И в тот же момент, еще раньше, чем Брэм прекратил свой смех, Филипп вспомнил о несчастном Пеллетье. Вероятно, Пеллетье, когда делал свои записи на двери в те ужасные дни своего сумасшествия, смеялся точно так же, как и этот Брэм.
Лицо Брэма снова приняло тяжелое, неподвижное выражение, когда он жестом указал Филиппу, что пора уже садиться на сани. Сам же Брэм отправился пешком впереди своей стаи. При первом же его крике по-эскимосски волки сильно натянули постромки. В следующий затем момент они побежали, а впереди них бежал сам Брэм.
Филипп удивился его быстроте. Так они должны были продвигаться по восьми миль в час. Несколько минут Филипп не мог оторвать глаз от Брэма и серых спин его волков. Они очаровывали его, и, видя их перед собою среди безмолвной и пустой равнины, он чувствовал, как им все более и более овладевало сочувствие к ним. Он видел в них всегда желанную дружбу между человеком и зверями. И здесь она являлась во всем своем величии. В ней было что-то эпическое. И против них-то так и вооружается всегда закон!
Его взгляд перешел на сани. На них лежали медвежьи шкуры — это одеяла Брэма. Одна из них была с белого медведя. Под этими шкурами лежали окорока карибу и совсем близко к нему, так что он мог легко до нее дотянуться, находилась дубина Брэма. Рядом с дубиной лежало ружье. Оно было старинной системы и одноствольное, — и Филипп удивился, почему именно Брэму нужно было ломать его новейшей конструкции ружье, вместо того чтобы заменить им свое.
Дубинка носила на себе следы частого употребления. Она была из березы и трех футов длиною. Там, где хватался за нее Брэм, она залоснилась и потемнела так, точно была покрыта лаком, весь же другой конец ее был искусан, точно ею били кого-нибудь прямо по зубам. О каких-либо чайниках или кастрюльках на санях не было и помину, не видно было также и никаких других съестных припасов, кроме мяса карибу. К самому носу саней был привязан ремнем пучок хвороста, и из него торчала грозная ручка топора.
Из всех вещей на санях Филиппа больше всего заинтересовали шкура белого медведя и ружье. Очевидно, Брэм позабыл о своем оружии или же просто до крайней степени полагался на своих волков. А может быть, он доверял и своему пленнику? На этот вопрос Филиппу хотелось бы ответить утвердительно. Ведь он не имел ровно никакого намерения вредить сейчас Брэму. Даже более того: он перестал испытывать желание и бежать. Он совершенно позабыл о том, что был представителем закона, который требовал, чтобы Брэм был ему представлен во что бы то ни стало, мертвым или живым. Со вчерашнего вечера Филипп уже перестал считать его уголовным преступником. Он был для него вторым Пеллетье и, благодаря именно ему, Филипп пускался теперь в новые приключения, которые захватывали его так, как ни одно выслеживание преступника до этой поры.
Не будь этой золотой петли, не почувствуй он трепета, когда держал ее в своих руках, и не произведи она на него такого сильного впечатления, когда лежала при свете от лампы в хижине у Пьера Брео в расплетенном виде, он смотрел бы теперь на этого самого Брэма как на простого преступника и считал бы своим долгом использовать это его ружье.
Как бы то ни было, но он был теперь уверен, что волчий повелитель спешил сейчас именно к первоисточнику, откуда появилась эта золотая петля. Разве он не видел собственными глазами, какая в нем произошла сразу перемена, когда он показал ему находку? И теперь, покончив уже с осмотром саней, он перевел глаза на Брэма и его волков и стал задавать себе вопросы относительно направления, которого они держались. Не отправляется ли Брэм прямо на Север к заливу Коронации, где живут одни только эскимосы? Он заметил, что шкура белого медведя была еще совсем новая и что только еще совсем недавно была содрана с животного, которое носило ее на себе. Ясно, что Брэм привез ее с собою с Ледовитого океана, куда теперь и возвращается. И если он едет теперь действительно к эскимосам, то его волки могут покрыть весь путь туда дней в десять; возможно, что и в восемь.
